аметил,  что на  гостей эти вести произвели совсем не
такое впечатление,  как на него самого.  Все сидели в молчании, неуверенно
поглядывая друг на  друга.  Одни нахмурились,  другие закрыли руками лица.
Даже  придворные гетмана,  даже  люди  слабые духом,  не  смели  разделить
радости князя при известии о том,  что Варшава пала, что неминуемо падет и
Краков и  что  воеводства одно  за  другим отрекаются от  законного своего
господина и предаются врагу.  Было нечто чудовищное в этом удовлетворении,
с  каким предводитель половины войск Речи Посполитой и  один из  высших ее
сенаторов  сообщал  о  ее  поражениях.  Князь  понял,  что  надо  смягчить
впечатление.
     — Друзья мои,  — сказал он, — я бы первый плакал вместе с вами, когда
бы  речь шла об  уроне для Речи Посполитой;  но  Речь Посполитая не  несет
урона,  она лишь меняет своего господина. Вместо неудачливого Яна Казимира
у  нее будет великий и  счастливый воитель.  Я  вижу уже,  что кончены все
войны и разбиты все враги.
     — Ты прав,  ясновельможный князь!  — произнес Шанецкий. — Точь-в-точь
такие  слова  говорили Радзеёвский и  Опалинский под  Уйстем.  Порадуемся,
друзья! На погибель Яну Казимиру!
     С этими словами Шанецкий с шумом отодвинул кресло, встал и вышел вон.
     — Вин, самых лучших, какие только есть в погребах! — крикнул князь.
     Дворецкий бросился исполнять приказ.  Зала зашумела,  как улей. Когда
прошло первое впечатление,  шляхта стала обсуждать вести, спорить. Суханца
расспрашивали о  положении на Подляшье и  в соседней Мазовии,  которую уже
заняли шведы.
     Через минуту в залу вкатили смоленые бочонки и стали выбивать гвозди.
Все повеселели, глаза разгорались оживлением.
     Все чаще раздавались голоса:
     — Все пропало! Ничего не поделаешь!
     — Может, оно и к лучшему! Надо примириться с судьбой!
     — Князь не даст нас в обиду!
     — Нам лучше, чем прочим!
     — Да здравствует Януш Радзивилл, воевода наш, гетман и князь!
     — Великий князь литовский!  —  снова крикнул Южиц. Однако на этот раз
ему  ответили  ни  молчанием,  ни  смехом;  напротив,  несколько  десятков
охриплых глоток рявкнули хором:
     — Желаем ему этого от всего сердца и от всей души! Да здравствует наш
князь! Пусть правит нами!
     Магнат встал, лицо его было красным, как пурпур.
     — Спасибо вам, братья! — сказал он важно.
     От пылающих светильников и  дыхания людей в  зале стало душно,  как в
бане.
     Панна Александра перегнулась за спиной Кмицица и сказала россиенскому
мечнику.
     — Голова у меня кружится, уйдем отсюда.
     Лицо ее было бледно, на лбу блестели капли пота.
     Но россиенский мечник бросил беспокойный взгляд на гетмана, опасаясь,
как бы уход не вменили ему в вину. На поле боя это был отважный солдат, но
Радзивилла он боялся пуще огня.
     А тут гетман, как назло, воскликнул:
     — Враг мой,  кто не  выпьет со  мною до дна всех заздравных чащ,  ибо
сегодня я весел!
     — Слыхала? — сказал мечник.
     — Дядя,  не  могу  я  больше,  голова кружится!  —  умоляющим голосом
шепнула Оленька.
     — Тогда уходи одна, — ответил мечник.
     Панна Александра встала,  пытаясь уйти так,  чтобы не привлечь к себе
внимания; но силы оставили ее, и она схватилась за подлокотник кресла.
     Она  бы  упала без  памяти,  если  бы  ее  не  подхватила вдруг и  не
поддержала сильная рыцарская рука.
     — Я провожу тебя, панна Александра! — сказал Кмициц.
     И,  не  спрашивая позволения,  обнял и  сжал ее  стан,  а  она  стала
клониться все больше к  нему и,  не успели они дойти до дверей,  бессильно
повисла на железной его руке.
     Тогда он легко, как ребенка, взял ее на руки и вынес из залы.


                               ГЛАВА XXIII

     В  тот  же  вечер,  после окончания пиршества,  пан Анджей непременно
хотел видеть Радзивилла,  но  ему сказали,  что у  князя тайный разговор с
Суханцем.
     Он  пришел на  следующий день утром и  тут  же  был допущен к  своему
господину.
     — Ясновельможный князь, — сказал он, — я пришел к тебе с просьбой.
     — Что я должен для тебя сделать?
     — Не  могу я  больше жить здесь.  Что  ни  день,  горшую муку терплю.
Нечего мне делать в  Кейданах.  Какое хочешь придумай мне дело,  ушли куда
хочешь. Слыхал я, будто должны двинуться полки против Золотаренко. Пойду я
с ними.
     — Золотаренко и  рад  бы  затеять с  нами драку,  да  никак ему этого
нельзя,  тут уже шведы,  а  мы без шведов против него тоже не можем пойти.
Граф Магнус наступать не торопится,  а почему,  это мы знаем!  Потому, что
мне не доверяет. Неужто так тебе худо в Кейданах под нашим крылом?
     — Милостив ты ко мне,  ясновельможный князь,  а  все же так мне худо,
что и сказать нельзя. Я, по правде, думал, все будет иначе. Думал, драться
будем,  жить будем в огне и дыму сражений,  день и ночь в седле. Для этого
сотворен я богом.  А тут сиди,  слушай разговоры да споры, прозябай или за
своими охоться,  вместо того чтобы врага бить.  Нет больше сил моих,  нет!
Стократ лучше смерть, клянусь богом! Одно мученье!
     — Знаю я, отчего ты отчаялся. Любовь, только и всего! Войдешь в лета,
сам над этим мученьем будешь смеяться!  Видал я вчера,  сердитесь вы с нею
друг на дружку,