веден на цесарский трон.  А вот далёко ль тебе до этих тронов, рукой ли
подать,  про то я тебе не скажу,  но так думаю,  до обоих одинаково, ну, а
кто тебе вступить на них не желает,  пусть встанет, мы тотчас искрошим его
саблями.  —  Он повернулся к гостям:  — Встань, кто не желает пану воеводе
цесарской короны!
     Ясное дело,  никто не  встал.  Но никто и  не смеялся,  ибо в  голосе
Шанецкого было столько наглой и злой насмешки,  что всех невольно охватила
тревога, что же будет...
     Но  ничего не  случилось,  только у  всех  пропала охота  веселиться.
Напрасно  слуги  ежеминутно наполняли чары.  Вино  не  могло  рассеять  ни
мрачных мыслей в головах гостей,  ни все большей тревоги. Радзивилл тоже с
трудом скрывал свою злость,  он  чувствовал,  что  после здравиц Шанецкого
умалились его достоинства в  глазах собравшейся шляхты и что с умыслом или
без умысла,  но шляхтич внушил ей,  что воеводе виленскому великокняжеский
трон не ближе цесарской короны. Все было выставлено на глум и посмеяние, а
ведь пир был затеян главным образом для того, чтобы приучить умы к мысли о
будущем владычестве Радзивиллов.  Радзивилл и тем был озабочен,  чтобы эти
насмешки над  его  чаяниями не  оказали  дурного  влияния и  на  офицеров,
посвященных в его замыслы. На лицах их читалось крайнее недовольство.
     Ганхоф осушал чару за чарой и  избегал взгляда гетмана,  а  Кмициц не
пил, смотрел на стол перед собою, супя брови, точно размышлял о чем-то или
вел с самим собою внутреннюю борьбу. Радзивилл содрогнулся при одной мысли
о  том,  что  ум  юноши  может озариться догадкой,  и  тогда правда выйдет
наружу,   и  этот  офицер,   представлявший  единственное  звено,  которое
связывало остатки  польских  хоругвей с  делом  Радзивиллов,  разорвет эту
связь, если даже принужден будет вырвать сердце из своей груди.
     Кмициц давно уже тяготил Радзивилла, и, если бы не та странная власть
над гетманом,  которую он  приобрел силою обстоятельств,  он  давно бы пал
жертвою  своей  дерзости  и  княжеского  гнева.   Но  Радзивилл  ошибался,
подозревая,  что в эту минуту молодой рыцарь предается мыслям,  враждебным
делу,  ибо  пан  Анджей был  поглощен одною лишь Оленькой и  той  глубокою
рознью, которая их разделяла.
     Минутами ему казалось,  что эту девушку, которая сидит вот тут, рядом
с  ним,  он любит больше всего на свете,  но потом в нем просыпалась такая
ненависть к ней,  что,  если бы только он мог,  он убил бы ее, но вместе с
нею и самого себя.
     Так  запуталась его жизнь,  что тяжким бременем стала она для простой
его  натуры.  Он  чувствовал то  же,  что  чувствует дикий зверь,  попав в
тенета, из которых он не может выпутаться. Тревожное и мрачное настроение,
царившее на пиру, раздражало его до крайности. Было просто непереносимым.
     А  пир  с  каждой минутой становился все  мрачней и  мрачней.  Гостям
казалось, что они пируют под нависшею свинцовою крышей, которая тяготит их
головы.
     Тем временем в залу вошел новый гость.
     — Это  пан  Суханец,  —  воскликнул князь,  увидев его.  —  От  брата
Богуслава! Верно, с письмами?
     Вновь прибывший отвесил низкий поклон.
     — Так точно, ясновельможный князь! Я прямо с Подляшья.
     — Дай же мне письма,  а сам садись за стол.  Прошу прощенья,  дорогие
гости,  хоть мы и  на пиру сидим,  я все же прочту письма,  тут могут быть
новости, которыми я бы хотел поделиться с вами. Пан дворецкий, не забудьте
дорогого посланца.
     С  этими словами князь взял у  Суханца пачку писем и торопливо вскрыл
первое из них.
     Гости с  любопытством уставились на  князя,  силясь по  выражению его
лица  отгадать содержание письма.  Но,  видно,  письмо не  принесло ничего
хорошего, так как лицо князя побагровело и глаза сверкнули диким гневом.
     — Дорогие гости! — сказал гетман. — Князь Богуслав пишет, что те, кто
предпочел составить конфедерацию,  вместо того,  чтобы идти  на  врага под
Вильно,  разоряют теперь на  Подляшье мои поместья.  С  бабами в  деревнях
легче воевать! Хороши рыцари, нечего сказать. Но не уйти им от возмездия!
     Затем он взял второе письмо и  едва только пробежал его глазами,  как
лицо его прояснилось улыбкою торжества и радости.
     — Серадзское воеводство покорилось шведам, — воскликнул он, — и вслед
за Великой Польшей приняло покровительство Карла Густава!
     Через минуту снова:
     — Вот последняя почта!  Наша победа!  Ян Казимир разбит под Видавой и
Жарновом(*)!  Войско оставляет его!  Сам он  бежит  в  Краков,  шведы  его
преследуют! Брат пишет, что Краков тоже должен пасть!
     — Порадуемся же друзья! — странным голосом сказал Шанецкий.
     — Да,  да,  порадуемся!  — повторил гетман, не заметив, каким голосом
произнес эти слова Шанецкий.
     Он  был  вне себя от  радости,  лицо его в  минуту словно помолодело,
глаза  заблестели;  дрожащими от  счастья  руками  взломал  он  печать  на
последнем письме, посмотрел, весь просиял, как солнце, и крикнул:
     — Варшава взята! Да здравствует Карл Густав!
     И  тут  только