вой.
     Воспитанная старым  воином,  который презрение к  смерти  ставил выше
всех прочих доблестей,  Оленька преклонялась перед мужеством и  поэтому не
могла не  восхищаться невольно этой  отчаянной рыцарской отвагой,  которая
была в крови у юноши и убить которую можно было разве только с душой.
     Поняла она и то, каким оскорбительным было для пана Анджея подозрение
в том,  что он с умыслом предал отчизну,  если Радзивиллу он служил, свято
веря ему!  А  ведь она первая нанесла ему это оскорбление,  не пощадила ни
его чести, ни гордости, не пожелала простить его даже перед лицом смерти!
     «Вознагради же его за обиду!  —  говорило ей сердце. — Между вами все
кончено, но ты должна сказать ему, что была несправедлива. Это долг твой и
перед самой собою...»
     Но и ей гордости было не занимать стать,  да, пожалуй, и упрямства не
меньше;  и она вдруг решила,  что,  верно,  нет нужды этому рыцарю в таком
удовлетворении, и даже краска бросилась ей в лицо.
     «А коли нет ему нужды, обойдется и так!» — сказала она про себя.
     И все же совесть говорила ей, что вознаградить за обиду надо, есть ли
в  том  нужда обиженному или нет ее;  но,  с  другой стороны,  и  гордость
подсказывала все новые доводы.
     «А ведь он,  может статься, и слушать не станет, только сгоришь ни за
что со  стыда.  А  потом,  виновен он  или не виновен,  по злому ли умыслу
поступает или в ослеплении,  довольно того,  что он на стороне изменников,
врагов отчизны,  что помогает им  губить ее.  Ума ли,  чести ли он лишен —
отчизне от этого одинаковый вред.  Бог может простить его,  а  люди должны
осудить, и клеймо изменника останется на нем. Да! Коль и невинен он, ужель
не  справедливо презирать человека,  у  которого недостает ума даже на то,
чтобы отличить, где зло и где добро, где злодейство и где доблесть?..»
     Гнев обуял девушку, и щеки ее запылали.
     «Буду  молчать!  —  сказала она  себе.  —  Пусть мучается,  он  этого
заслужил. Я имею право осуждать его, покуда не вижу раскаяния!»
     И она обратила взор на Кмицица,  словно желая удостовериться, что нет
раскаяния в  его лице.  Тут-то и  встретились они глазами и  так смутились
оба.
     Раскаяния Оленька, быть может, и не увидела в лице рыцаря, но увидела
страдание и  большую усталость,  увидела,  что лицо это бледно,  как после
болезни,  и жаль ей стало пана Анджея до смерти, слезы невольно затуманили
глаза,  и  она  еще  ниже склонилась над  столом,  чтобы не  выдать своего
волнения.
     А пир между тем становился понемногу все оживленней.
     Сперва всем было,  видно,  не  по себе;  но чем чаще наполнялись чары
вином, тем веселее становился пир. Все шумнее был говор гостей.
     Наконец князь встал.
     — Дорогие гости, прошу слова!
     — Князь хочет говорить!  Князь хочет говорить!  —  раздались отовсюду
голоса.
     — Первую   здравицу  я   провозглашаю  за   всемилостивейшего  короля
шведского, который оказывает нам помощь в борьбе против врагов и, временно
правя нашей страною,  отречется от  власти лишь тогда,  когда отстоит мир.
Прошу встать, ибо за здоровье короля пить надлежит стоя.
     Все  гости,  кроме дам,  встали и  выпили чары,  но  без кликов,  без
изъявлений восторга.  Пан Шанецкий из Дальнова что-то шептал соседям, а те
кусали усы,  чтобы не рассмеяться,  видно, шляхтич подшучивал над шведским
королем.
     Но  когда  князь провозгласил здравицу за  «дорогих гостей»,  которые
питают столь добрые чувства к Кейданам,  что прибыли даже из дальних мест,
дабы засвидетельствовать хозяину,  что они верят благим его помыслам,  ему
ответили громкие клики:
     — Спасибо, князь! Спасибо от всего сердца!
     — За здоровье князя!
     — Нашего литовского Гектора!
     — Да здравствует князь! Да здравствует наш гетман, наш воевода!
     Тут Южиц, который был уже под хмелем, крикнул во всю силу легких:
     — Да здравствует Януш Первый, великий князь литовский!
     Радзивилл покраснел, как девица на сватовстве, но, заметив, что толпа
гостей хранит немое молчание и с изумлением смотрит на него, промолвил:
     — И это в вашей власти,  однако же слишком рано, пан Южиц, желаешь ты
этого мне, слишком рано!
     — Да здравствует Януш Первый,  великий князь литовский!  —  с  пьяным
упрямством повторил Южиц.
     Тут встал и поднял чару Шанецкий.
     — Да!  —  сказал он хладнокровно.  —  Великий князь литовский, король
польский и цесарь Священной Римской империи!
     Снова  на  минуту воцарилось молчание —  и  вдруг  гости  разразились
хохотом.  Глаза у  них  выпучились,  усы встопорщились на  раскрасневшихся
лицах;  они тряслись от смеха, который, отражаясь от сводов залы, долго не
умолкал и замер у всех на устах так же внезапно, как и поднялся, когда все
увидели лицо гетмана, которое менялось так, будто зигзаги молний бороздили
его.
     Однако Радзивилл усмирил страшный свой гнев и сказал только:
     — Вольные шутки, пан Шанецкий!
     Но шляхтич выпятил губы и, нимало не смутившись, продолжал:
     — Желаем  тебе  вступить на  трон,  на  который  возводят избранника,
большего и  пожелать трудно,  ясновельможный пан.  Как  шляхтич ты  можешь
стать королем польским,  а как князь Священной Римской империи можешь быть
во