ел:  явился придворный
князя, пан Шкиллондж, и позвал его к князю.
     Рздзивиллу уже было лучше,  и дышал он свободней, однако на сером его
лице были видны следы крайнего изнеможения.  Он  сидел в  глубоком кресле,
обитом кожей,  при нем был лекарь,  которого он;  как только вошел Кмициц,
услал из покоя.
     — Одной ногой я  в могиле был,  и все из-за тебя —  сказал князь пану
Анджею.
     — Ясновельможный князь, не моя в том вина; я сказал то, что думал.
     — Больше так не делай.  Не прибавляй хоть ты новой тяжести к бремени,
которое я влачу,  и знай:  то,  что я тебе простил,  другому не простил бы
никогда.
     Кмициц молчал.
     — Я приказал, — продолжал через минуту князь, — казнить в Биржах этих
офицеров,  за  которых ты  просил в  Кейданах,  не потому,  что хотел тебя
обмануть, а потому, что не хотел причинять тебе страданий. Для виду внял я
твоим мольбам,  ибо питаю к  тебе слабость.  А  смерть их  была неизбежна.
Ужели я палач,  или ты думаешь,  что я проливаю кровь лишь для того, чтобы
зрелищем ее усладить свой взор?  Поживешь —  увидишь,  что тот,  кто хочет
достигнуть цели,  не  должен  снисходить ни  к  собственной,  ни  к  чужой
слабости,  не должен жертвовать великим ради малого.  Эти люди должны были
здесь  умереть,  в  Кейданах,  разве  ты  не  видишь,  что  принесло  твое
заступничество? В стране растет сопротивление, началась смута, поколеблена
добрая дружба со  шведами,  другим подан дурной пример,  от  которого бунт
ширится,  как чума. Мало того, я сам был принужден идти против них в поход
и стыдом умылся перед лицом всего войска,  ты едва не погиб от их руки,  а
теперь они пойдут на Подляшье и возглавят бунт. Смотри и учись! Умри они в
Кейданах — ничего бы этого не было. Но ты, когда просил за них, думал лишь
о собственных чувствах, я же послал их на смерть в Биржи, ибо искушен, ибо
вижу  дальше,  ибо  знаю по  опыту,  что,  кто  на  бегу споткнется даже о
камешек,  тот  легко может упасть,  а  тот,  кто  упадет,  может больше не
подняться,  и тем скорее он не поднимется,  чем стремительней был его бег.
Боже мой, сколько зла натворили эти люди!
     — Ясновельможный князь, значенье их не так уж велико, чтобы могли они
разрушить весь твой замысел.
     — Когда бы  вся их вина только в  том и  состояла,  что они поссорили
меня с Понтусом,  и то какой непоправимый вред!  Все объяснилось известно,
что люди были не мои,  но осталось письмо Понтуса с  угрозами,  которого я
ему не прощу.  Понтус —  шурин короля,  но сомневаюсь,  чтобы он мог стать
моим шурином, войти в родню к Радзивиллам, — слишком много чести для него.
     — Ясновельможный князь,  ты не со слугами веди переговоры,  а с самим
королем.
     — Так  я  и  хочу  сделать.  И коль не сокрушат меня печали,  я научу
этого,  ничтожного шведа скромности!  Коль не сокрушат меня печали,  — но,
увы,  верно,  этим  все  кончится,  ибо  никто  не  щадит  для меня ни игл
терновых,  ни страданий.  Тяжко мне! Тяжко! Кто мог бы поверить, что я тот
самый Радзивилл, который был под Лоевом, Речицей, Мозырем, Туровом, Киевом
и Берестечком(*)?  Вся Речь Посполитая,  как на два солнца, взирала только
на  меня  и Вишневецкого!  Все трепетало перед Хмельницким,  а он трепетал
перед нами.  И те самые войска,  которые в годину всеобщего бедствия я вел
от победы к победе, сегодня меня оставили и, как предатели, руку поднимают
на меня!
     — Не все же,  есть такие,  которые еще верят тебе! — порывисто сказал
Кмициц.
     — Еще верят!  — с горечью подхватил Радзивилл. — Но скоро перестанут!
Какое снисхожденье! Не дай бог отравиться его ядом! Рану за раной наносите
вы мне, хотя никто из вас об этом не думает!
     — Ясновельможный князь, ты не речам внимай, в намеренья проникни.
     — Спасибо  за  совет!  Отныне  я  буду  заглядывать в  глаза  каждому
солдату, чтобы проникнуть в его намеренья, и буду стараться всем угодить.
     — Горьки твои слова, ясновельможный князь!
     — А  жизнь  сладка!  Бог  меня  создал  для  великих свершений,  а  я
принужден,  —  да! принужден, — тратить силы на жалкую междоусобную войну,
какую  мог  бы  вести  застянок с  застянком.  Я  хотел  меряться силами с
могучими монархами, а пал так низко, что принужден в собственных владениях
ловить какого-то Володыёвского.  Вместо того чтобы весь мир потрясти своею
силой,  я  потрясаю его своею слабостью,  вместо того,  чтобы за  пепелище
Вильно отплатить пепелищем Москвы, а принужден благодарить тебя за то, что
ты обнес шанцами Кейданы.  Тесно мне...  и душно...  не только потому, что
астма меня душит.  Бессилие крушит меня.  Бездействие крушит меня. Тесно и
тяжко мне! Понимаешь?
     — И я думал, что все будет по-иному! — угрюмо уронил Кмициц.
     Радзивилл стал тяжело дышать.
     — Прежде, чем дождусь я венца иного, терновый возложили на мою главу.
Я  велел  пастору  Адерсу  посмотреть на  звезды.  Сейчас  он  начертал их
положение и говорит,  что не сулит оно добра, но что это пройдет. А покуда
терплю я  муки.  Ночью кто-то  не  дает мне спать,  кто-то ходит по покою.
Чьи-то лица заглядывают ко мне в постель,  а то вдруг обдаст меня холодом.
Это смерть моя ходит.  Терплю я  муки...  И  должен быть готов я  к  новым
изменам,   к  новым  предательствам,   ибо  знаю,   есть  такие,   ко