ить о
князе и вожде!
     — Молчи! — крикнул Радзивилл.
     — Не стану молчать,  я  от стыда за тебя не знал,  куда глаза девать!
Они меня уговаривали присоединиться к  ним,  а  я  не хотел,  я сказал им:
«Служу Радзивиллу, ибо на его стороне правда, на его стороне честь!» А они
в ответ показали мне то письмо:  «Посмотри, каков он, твой Радзивилл!» — и
мне пришлось замолчать и стыдом умыться!
     Губы  гетмана  задергались от  ярости.  Его  охватило  дикое  желание
свернуть шею этому дерзкому молодцу,  он готов уже был поднять руки, чтобы
хлопнуть в  ладоши и  кликнуть слуг.  От гнева у  него потемнело в глазах,
дыхание  стеснилось в  груди,  и  Кмицицу,  наверно,  дорого  пришлось  бы
заплатить за свою вспышку,  когда бы не внезапный приступ астмы, который в
эту минуту начался у князя. Лицо его почернело, он вскочил с кресла и стал
водить руками по воздуху,  глаза у  него вышли из своих орбит,  а из горла
вырвался сдавленный хрип,  в котором Кмициц еле разобрал одно-единственное
слово:
     — Душно!..
     Молодой рыцарь поднял тревогу,  сбежались слуги,  придворные лекари и
начали  отхаживать князя,  который  тут  же  потерял сознание.  Час  целый
приводили его в чувство,  а когда он наконец стал подавать признаки жизни,
Кмициц вышел вон.
     В коридоре он встретил Харлампа,  который уже подлечил раны и увечья,
полученные в бою с взбунтовавшимися венграми Оскерко.
     — Что нового? — спросил усач.
     — Уже приходит в себя! — ответил Кмициц.
     — Гм!  Но  скоро,  пожалуй,  и  вовсе  не  придет!  Плохо  дело,  пан
полковник!  Кончится князь,  и  за  все его дела мы  будем в  ответе.  Вся
надежда на  Володыёвского,  авось старых товарищей возьмет под  защиту.  Я
потому  и  рад,  скажу  тебе,  —  тут  Харламп  понизил голос,  —  что  он
ускользнул.
     — Так его там зажали?
     — Зажали,  говоришь?  Да в том ольшанике,  где мы его окружили, волки
были, и те не ушли, понимаешь, а он ушел. Разрази его гром! Как знать, как
знать,  не придется ли идти к нему на поклон, а то у нас что-то худы дела.
Шляхта совсем от  нашего князя  отвернулась,  все  говорят,  что  лучше уж
настоящий враг,  швед или  хоть татарин,  нежели отступник.  Вот  оно дело
какое!  А  тут еще князь,  что ни  день,  все больше велит людей хватать и
сажать в  тюрьму,  а  ведь это,  между нами говоря,  не по закону и против
вольности. Сегодня привезли россиенского мечника!
     — А? Так его привезли?
     — Да, и с родичкой. Девушка — что маков цвет! Поздравить тебя можно!
     — Где же их поместили?
     — В  правом крыле.  Хорошие покои  им  дали,  грех  жаловаться,  одно
только, что стража под дверью ходит. А когда свадьба, пан полковник?
     — Еще капелла на ту свадьбу не заказана.  Будь здоров, пан Харламп! —
ответил Кмициц.
     Простившись с  Харлампом,  Кмициц направился к  себе.  Бурные события
этой бессонной ночи и  последнее столкновение с  князем так  его измучили,
что он на ногах не держался.  К тому же исстрадалась душа его, и больно ей
было от малейшего прикосновения,  как усталому, истерзанному телу. Простой
вопрос Харлампа: «Когда свадьба?» — глубоко уязвил его, снова встало перед
ним,  как живое, холодное лицо Оленьки и сжатые ее губы в ту минуту, когда
молчанием своим она  как  бы  утвердила смертный приговор ему.  Не  важно,
могло ли или не могло спасти его ее слово,  посчитался ли бы с ним или нет
Володыёвский!  Все  горе и  вся  боль в  том  и  заключались,  что  она не
вымолвила этого слова.  А  ведь до  этого она дважды без колебаний спасала
его.  Так вот какая пропасть разделила их теперь, так вот насколько угасла
в ее сердце не любовь к нему, нет, — простая приязнь, которую можно питать
и к чужому,  простая жалость,  которую должно питать к каждому! Чем больше
думал об этом Кмициц,  тем жестокосердней казалась ему Оленька,  тем горше
была обида и глубже рана.  «Что же сделал я такого,  — спрашивал он самого
себя,  —  чтобы меня так презирать,  точно отвержен я церковью?  Даже если
дурно было служить Радзивиллу,  нет  в  том моей вины,  ибо положа руку на
сердце могу я  сказать,  что делаю это не  ради званий и  чинов,  не  ради
корысти,  не  ради богатства,  а  потому,  что  почитаю это  за  благо для
отчизны. За что же без суда меня осудили?»
     — Ладно,  ладно!  Будь что будет! Не пойду я ни каяться в несодеянных
прегрешениях, ни просить снисхождения! — в тысячный раз повторял он себе.
     Однако  боль  не   проходила,   напротив,   все  больше  усиливалась.
Вернувшись к  себе;  пан Анджей бросился на  ложе и  пробовал уснуть,  но,
несмотря на  страшную усталость,  не  мог.  Через минуту он встал и  начал
ходить по  покою.  Время от времени он прижимал руку ко лбу и  говорил сам
себе вслух:
     — Одно можно сказать,  не сердце у нее — камень! — И снова: — Этого я
от тебя, панна Александра, не ждал! Пусть тебе бог за это отплатит!
     В таких размышлениях прошел час, другой, наконец пан Анджей изнемог и
задремал,  сидя на постели,  но уснуть так и  не ус