пан  мечник,  скажи панне Александре,  как
обстоит дело,  и  про то скажи ей,  что медлить нельзя,  пусть соберется с
силами.  Нам  непременно надо уехать,  а  то  к  утру сюда могут нагрянуть
радзивилловцы.
     — Это верно! — промолвил мечник. — Пойду скажу ей!
     Он  вышел  и  через некоторое время вернулся с  Оленькой,  которая не
только успела оправиться,  но  была  уже  одета в  дорогу.  Только лицо ее
пылало, и глаза лихорадочно блестели.
     — Едем, едем! — повторила она, войдя в покой.
     Володыёвский на минуту вышел в сени,  чтобы послать людей за каретой,
а когда он вернулся, все стали собираться в дорогу.
     Спустя четверть часа за окнами раздался стук колес и конский топот по
булыжникам, которыми был вымощен двор у крыльца.
     — Едем! — сказала Оленька.
     — В путь! — воскликнули офицеры.
     Внезапно дверь распахнулась настежь,  и Заглоба,  как бомба, влетел в
комнату.
     — Я остановил расстрел! — крикнул он.
     Оленька мгновенно побелела как стена,  казалось, она снова упадет без
чувств; однако никто этого не заметил, все взоры были обращены на Заглобу,
который пыхтел, как кит, силясь перевести дух.
     — Ты,  пан,  остановил казнь?  — с удивлением спросил Володыёвский. —
Это почему же?
     — Почему?..  Дай  дух  перевести...  А  потому,  что,  не  будь этого
Кмицица,  не будь этого достойного кавалера, все мы, присутствующие здесь,
висели бы  со  вспоротым брюхом на  кейданских деревьях!  Уф!..  Мы хотели
убить нашего благодетеля! Уф!..
     — Как так? — крикнули все хором.
     — Как так? А вот прочитайте это письмо, в нем вы найдете ответ.
     С  этими  словами  Заглоба  протянул Володыёвскому письмо;  тот  стал
читать,  поминутно прерывая чтение и поглядывая на товарищей:  это было то
самое письмо,  в котором Радзивилл с горечью упрекал Кмицица за то, что по
настойчивому его заступничеству он не казнил их в Кейданах.
     — Ну как? — всякий раз повторял в перерыве Заглоба.
     В конце письма Радзивилл, как известно, приказывал привезти в Кейданы
мечника и Оленьку.  Пан Анджей,  видно, потому и имел при себе это письмо,
что хотел, если понадобится, показать его мечнику; однако дело до этого не
дошло.
     Не оставалось ни тени сомнения, что, не будь Кмицица, оба Скшетуские,
Володыёвский и  Заглоба были бы безо всякой пощады убиты в  Кейданах сразу
же после заключения известного договора с Понтусом де ла Гарди.
     — Друзья,  —  сказал  Заглоба,  —  если  вы  и  теперь  прикажете его
расстрелять, клянусь богом, брошу вас, знать вас тогда не хочу!
     — Об этом и разговору нет, — ответил Володыёвский.
     — Ах!  —  воскликнул Скшетуский, хватаясь за голову. — Какое счастье,
что отец не стал возвращаться к  нам с  письмом,  а прочитал его тут же на
месте.
     — Ты, пан, видно, в темя не колочен! — воскликнул Мирский.
     — Ну, каково! — воскликнул Заглоба. — Всяк на моем месте первым делом
бросился бы к  вам читать письмо,  а молодцу тем временем набили бы голову
свинцом.  Но когда мне принесли бумагу,  которую нашли при нем, меня будто
осенило,  да и  очень я  от природы любопытен.  Двое солдат с фонарями шли
впереди и уж были на лугу.  Я им и говорю: «А ну-ка посветите мне, погляжу
я, что тут написано...» И давай читать. Верите, в глазах у меня потемнело,
будто кто по лысине кулаком меня ахнул. «Ради Христа, говорю, пан кавалер,
да  почему же ты не показал это письмо?»  А  он мне на это:  «Не захотел!»
Такой дьявол гордый даже в минуту смерти.  Ну,  бросился я к нему на шею и
давай его обнимать! «Голубчик! — говорю. — Да когда бы не ты, давно бы нас
воронье сглодало!» Велел его назад вести, а сам чуть коня не загнал, чтобы
вам поскорее все рассказать! Уф!..
     — Удивительный человек, видно, в нем одинаково что добра, что худа, —
сказал Станислав Скшетуский. — Если бы такие не захотели...
     Но  не  успел он  кончить,  как дверь распахнулась,  и  солдаты ввели
Кмицица.
     — Ты свободен, пан кавалер, — обратился к пану Анджею Володыёвский, —
и  покуда мы  живы,  ни  один из  нас не посягнет на твою жизнь.  Какой же
отчаянный ты человек,  что сразу не показал нам это письмо!  Мы бы тебя не
стали трогать!  — Затем он обратился к солдатам: — Ступайте, всем садиться
на конь!
     Солдаты ушли,  и пан Анджей остался один посреди покоя. Лицо его было
спокойно,  но  мрачно;  не без кичливости смотрел он на стоявших перед ним
офицеров.
     — Ты свободен!  —  повторил Володыёвский.  — Можешь идти куда хочешь,
даже к  Радзивиллу воротиться,  хоть и больно нам смотреть на благородного
рыцаря, который помогает изменнику против отчизны.
     — Ты,  пан,  прежде хорошенько подумай,  —  ответил Кмициц, — заранее
предупреждаю, что ворочусь я только к Радзивиллу!
     — Чтоб его гром убил, этого кейданского тирана! — воскликнул Заглоба.
— Присоединяйся ты лучше к нам.  Будешь нам товарищем и любезным другом, а
родина-мать простит тебе твои вины!
     — Ни за что!  —  с силою сказал Кмициц.  —  Бог рассудит,  кто вернее
служит отчизне, вы ли, начиная на свой страх смуту, я ли, служа господину,
который один  только может  спас