мимоходом Кейданы,  не попытается ли ограбить
замок?
     Страшное  опасение  сжало   сердце  князя.   Большая  часть  денег  и
драгоценностей была у  него в  Кейданах.  Правда,  Кмициц со своей пехотой
должен был обеспечить охрану,  но  если он этого не сделал,  неукрепленный
замок  мог  легко  стать добычей дерзкого полковника.  Радзивилл нимало не
сомневался,  что у  Володыёвского станет храбрости,  чтобы напасть даже на
кейданскую резиденцию.  И  времени для этого у него могло быть достаточно,
так как ускользнул он в начале ночи и ушел от погони на добрых шесть часов
ходу.
     Так  или  иначе,  надо было скакать во  весь дух на  спасение Кейдан.
Князь оставил пехоту и тронулся вперед со всей конницей.
     Прибыв в  Кейданы,  он  не нашел Кмицица;  но в  замке было спокойно.
Когда же князь увидел шанцы и стоявшие на насыпях полевые орудия,  молодой
усердный полковник еще более вырос в  его глазах.  В тот же день Радзивилл
осмотрел с Ганхофом укрепления, а вечером сказал ему:
     — Он  это сделал по  собственному почину,  без моего приказа,  и  так
хорошо укрепил замок,  что  теперь здесь  можно долго обороняться даже  от
пушек. Если он смолоду не свернет себе шею — далеко пойдет.
     Был  еще  один человек,  при воспоминании о  котором князь не  мог не
удивляться,  но удивление в этом случае мешалось с яростью,  ибо человеком
этим был Михал Володыёвский.
     — Я бы скоро покончил с мятежом,  — говорил он Ганхофу, — будь у меня
двое таких офицеров.  Кмициц, пожалуй, даже посмелее, но у него нет опыта,
а тот воспитан в школе Иеремии за Днепром.
     — Ясновельможный князь,  не прикажешь ли преследовать его?  — спросил
Ганхоф.
     Князь бросил на него взгляд и сказал многозначительно:
     — Тебя он  побьет,  а  от  меня убежит.  —  Но через минуту прибавил,
нахмурясь:  —  Здесь теперь все спокойно, однако в скором времени нам надо
будет двинуться на Подляшье, чтобы покончить с конфедератами.
     — Ясновельможный князь,  —  сказал Ганхоф,  —  стоит нам  только уйти
отсюда, как все возьмутся здесь за оружие и выступят против шведов.
     — Кто это все?
     — Шляхта и мужики.  И на шведах дело не кончится,  они возьмутся и за
диссидентов,  ибо всю вину за эту войну они приписывают нашим единоверцам,
они считают, что это мы перешли на сторону врага и даже привели его сюда.
     — Я  о  брате Богуславе думаю.  Не  знаю,  справится ли  он  там,  на
Подляшье, с конфедератами.
     — О  Литве надо думать,  о  том,  как удержать ее в повиновении нам и
шведскому королю.
     Князь заходил по покою.
     — Вот  если  бы  поймать как-нибудь Гороткевича и  Якуба  Кмицица!  —
говорил он.  —  Захватят они там мои имения,  разорят, ограбят, не оставят
камня на камне.
     — Может,  с генералом Понтусом договориться,  чтобы на то время, пока
мы будем на Подляшье, он прислал сюда побольше войска?
     — С Понтусом...  никогда!  —  вспыхнул Радзивилл. — Уж если говорить,
так  только с  самим королем.  Нет нужды мне вести переговоры со  слугами,
коль можно сделать это с  господином.  Вот если бы  король повелел Понтусу
прислать мне тысячи две конницы —  это другое дело.  Но Понтуса я  об этом
просить не  стану.  Надо кого-нибудь послать к  королю,  пора с  ним самим
начать переговоры.
     Худое лицо Ганхофа покрылось легким румянцем, глаза загорелись.
     — Будь на то твоя воля, ясновельможный князь...
     — Ты бы поехал,  знаю;  но доедешь ли,  вот вопрос.  Ты ведь немец, а
иноземцу  небезопасно  углубляться в  страну,  охваченную  волнением.  Кто
знает,  где теперь король и где он будет через две недели или через месяц.
Придется поколесить по  всей  Литве.  Да  и  нельзя тебе ехать,  туда надо
послать своего, и из родовитых, дабы всемилостивейший король уверился, что
не вся шляхта оставила меня.
     — Человек неопытный может все дело испортить, — робко заметил Ганхоф.
     — Все  дело  будет  состоять  в  том,  чтобы  вручить  мои  письма  и
responsum* мне доставить,  да растолковать, что не я велел бить шведов под
Клеванами, — а это всякий сумеет сделать.
     _______________
          * Ответ (лат.).

     Ганхоф молчал.
     Князь снова в  тревоге заходил по  покою,  и  на  челе  его  читалась
непрестанная душевная борьба.  Ни минуты покоя не знал он с той поры,  как
заключил  договор  со  шведами.  Пожирала  его  гордыня,  грызла  совесть,
удручало неожиданное сопротивление народа и войск; ужасало темное будущее,
угроза разорения.  Он метался,  терзался, не спал по ночам, хирел. Глаза у
него ввалились,  он исхудал; румяное когда-то лицо его стало серым, и чуть
не каждый час прибавлялось седины в  усах и  на голове.  Словом,  жил он в
муках и сгибался под бременем забот.
     Ганхоф  следил  за  гетманом глазами,  а  тот  все  ходил  по  покою;
полковник еще надеялся, что он передумает и пошлет его.
     Но князь вдруг остановился и хлопнул себя ладонью по лбу:
     — Две хоругви конницы немедленно на конь! Я сам поведу.
     Ганхоф поглядел на него с удивлением.
     — Поход? — невольно спросил он.
     — Ступай!  —  сказал князь.  —  Дай бог,  чтобы не  оказалось слишком
поздно.


                                 ГЛАВА XX

     Кончив рыть шанцы и  охранив Кейданы от внезапного нападения,  Кмициц
не  мог больше откладывать поездку в  Биллевичи за  россиенским мечником и
Оленькой,  тем более что от  князя он  получил прямой приказ привезти их в
Кейданы.  И все же пан Анджей тянул с отъездом, а когда отправился наконец
в путь во главе полусотни драгун, такая тревога охватила его, будто шел он
навстречу собственной гибели.  Он чувствовал, что не ждет его там ласковый
прием,  и  трепетал при одной мысли о том,  что шл