письмо,  он  в  душе  обрадовался,  что
полковникам удалось ускользнуть из  рук  шведов,  и  про  себя  пожелал им
ускользнуть и  из  рук Радзивилла;  однако все приказы князя он  исполнил:
отослал конницу,  укрепил пехотой Кейданы и  даже  начал рыть шанцы вокруг
замка и  города,  пообещав себе в душе сразу же после окончания этих работ
отправиться в Биллевичи за мечником и панной Александрой.
     «К силе я не прибегну, разве только в крайности, — говорил он себе, —
и ни в коем случае не стану покушаться на Оленьку. Да и не моя это воля, а
княжеский приказ!  Не примет она меня ласково,  знаю я  это;  но бог даст,
убедится она со временем,  что намерения мои чисты,  ибо не против отчизны
служу я Радзивиллу, но для ее блага».
     Размышляя так,  он  усердно  работал над  укреплением Кейдан,  где  в
будущем должна была найти приют его Оленька.
     Володыёвский тем  временем уходил  от  гетмана,  а  гетман упорно его
преследовал.  Стало  теперь пану  Михалу совсем тесно,  так  как  от  Бирж
двинулись на  юг крупные шведские отряды,  восток Литвы был занят царскими
полчищами, а на дороге в Кейданы подстерегал его гетман.
     Заглоба был очень этим удручен и все чаще обращался к Володыёвскому с
вопросом:
     — Пан  Михал,  скажи  ты  мне,  ради  Христа,  пробьемся  мы  или  не
пробьемся?
     — О том,  чтобы пробиться,  и речи быть не может! — отвечал маленький
рыцарь.  —  Ты знаешь, пан, я вовсе не трус и ударить могу на кого хочешь,
хоть на  самого дьявола.  Но  против гетмана я  не  устою,  где мне с  ним
равняться!  Сам же ты сказал, что мы окуни, а он щука. Я сделаю все, что в
моих силах,  чтобы уйти,  но коль скоро дело дойдет до битвы,  говорю тебе
прямо, он нас побьет.
     — А потом велит изрубить и отдать собакам.  Ради бога!  В любые руки,
только не Радзивилла! А не лучше ли тогда повернуть к пану Сапеге?
     — Теперь уж поздно, путь отрезан гетманскими и шведскими войсками.
     — Нелегкая меня дернула подговорить Скшетуских ехать к Радзивиллу!  —
сокрушался Заглоба.
     Но  пан  Михал не  терял надежды,  особенно потому,  что  и  шляхта и
крестьяне предупреждали его о движении гетмана, ибо все сердца отвратились
от Радзивилла. Пан Михал пускался на всякие военные хитрости, какие только
знал,  а  знал он их очень и  очень много,  ибо чуть не с малых лет привык
воевать с  татарами и  казаками.  Когда-то в войске Иеремии он прославился
походами   против   татарских   орд,   вылазками,   внезапными  наскоками,
молниеносными маневрами, в которых он превосходил прочих офицеров.
     Теперь же,  запертый  между  Упитой  и  Роговом,  с одной стороны,  и
Невяжей,  с другой,  он петлял на пространстве в несколько миль, все время
уклоняясь  от боя и изматывая хоругви Радзивилла,  и даже огрызался порою,
как  волк,  преследуемый  гончими,  который  не  однажды  проскочит  между
охотниками,  а  когда собаки станут наседать,  обернется и сверкнет белыми
клыками.
     Но  когда подошла конница Кмицица,  гетман закрыл самые тесные щели и
сам поехал стеречь, чтобы сошлись два крыла невода.
     Это было на Невяже.
     Полки  Мелешко и  Ганхофа и  две  хоругви конницы,  предводимые самим
князем, образовали как бы лук, тетивой которого была река. Володыёвский со
своим  полком  был  внутри  лука.  Правда,  перед  ним  была  единственная
переправа через болотистую реку;  но  на другом берегу,  у  этой переправы
стояли два  шотландских полка  и  две  сотни  казаков Радзивилла да  шесть
полевых пушек, нацеленных так, что под их огнем ни один человек не смог бы
переправиться на другой берег.
     Тогда лук начал сжиматься. В середине его войско вел сам гетман.
     К   счастью  до  Володыёвского,   ночь  и  буря  с  проливным  дождем
приостановили движение войск,  зато у его отрезанной хоругви не оставалось
уже  ничего,  кроме небольшого,  поросшего лозняком луга между полукольцом
войск Радзивилла и рекой, которую на другом берегу охраняли шотландцы.
     На  следующий день,  едва утренняя заря осветила верхушки лоз,  полки
двинулись дальше,  они шли,  шли —  дошли до  самой реки и  остановились в
немом изумлении.
     Володыёвский сквозь землю провалился,  —  в  лозняке не было ни живой
души.
     Сам гетман остолбенел,  а потом обрушился на офицеров,  командовавших
полками,  которые стерегли переправу.  Снова  у  князя был  такой жестокий
приступ астмы, что окружающие опасались за его жизнь. Но гнев победил даже
астму.  Двоих  офицеров,  которым было  поручено стеречь переправу,  князь
приказал расстрелять;  но Ганхоф все-таки упросил сперва проверить,  каким
же образом зверь ухитрился уйти из западни.
     Оказалось,  Володыёвский,  воспользовавшись темнотой и дождем,  вывел
всю хоругвь из лозняка к реке,  и они пустились где вплавь, где вброд вниз
по  течению,  проскочив  мимо  правого  крыла  войск  Радзивилла,  которое
подходило к  самому руслу реки.  Несколько лошадей увязли в одном месте по
самое брюхо в болоте, тут, очевидно, хоругвь и вышла на правый берег.
     Следы  сразу  показали,   что  хоругвь  во  весь  опор  понеслась  по
направлению  к  Кейданам.   Гетман  тотчас  догадался,   что  Володыёвский
стремится пробиться на Подляшье к Гороткевичу или Якубу Кмицицу.
     А  не  подожжет ли  о