встопорщил.
     — Чего там благодарить!  — продолжал старый шляхтич. — Сегодня с вами
беда,  завтра со мной,  и уж, наверно, вы меня не оставите. Так я рад, что
вижу вас на свободе,  будто выиграл самый решительный бой. Оказывается, не
состарились еще ни голова, ни рука.
     — Так ты тогда сразу поскакал в Упиту? — спросил у Заглобы пан Михал.
     — А куда же мне было ехать?  В Кейданы?  Волку в пасть? Разумеется, в
Упиту,  и уж будьте уверены,  лошади я не жалел,  а хорошая была животина!
Вчера утром я  был уже в  Упите,  а в полдень мы двинулись на Биржи,  в ту
сторону, где я надеялся встретить вас.
     — И мои люди так сразу тебе и поверили?  —  спросил пан Михал.  — Они
ведь тебя не знали, только два-три человека видали тебя у меня.
     — Сказать по  правде,  никаких хлопот с  этим делом у  меня не  было.
Прежде всего перстень твой,  пан Михал,  был у меня,  да и люди узнали как
раз  про  ваш  арест и  про измену гетмана.  Я  у  них депутации застал от
хоругвей пана Мирского и пана Станкевича, которые предлагали собирать силы
против изменника гетмана.  Как сказал я  им тогда,  что вас везут в Биржи,
так все равно что палку ткнул в  муравейник.  Лошади на пастбище были,  за
ними тотчас послали людей) и  в  полдень мы уже отправились в путь.  Ясное
дело, я по праву принял начальство.
     — Отец,  а бунчук где ты взял?  —  спросил Ян Скшетуский. — Издали мы
подумали, что это сам гетман едет.
     — А что!  Важен был с виду,  не хуже его?  Где бунчук взял?  Да это с
депутациями от восставших хоругвей прибыл к лауданцам и пан Щит с приказом
гетмана идти в Кейданы, ну и с бунчуком для пущей важности. Я тотчас велел
его арестовать, а бунчук приказал носить над собой, чтобы обмануть шведов.
     — Ей-ей, здорово ты это придумал! — воскликнул Оскерко.
     — Соломон, да и только! — прибавил Станкевич.
     Заглоба надулся, как индейский петух.
     — Давайте теперь совет  держать,  что  же  нам  делать,  —  сказал он
наконец. — Коли хватит у вас терпенья послушать, так я скажу вам, что я по
дороге  надумал.  С  Радзивиллом войну  начинать  я  не  советую  по  двум
причинам:  перво-наперво,  он,  с  позволения сказать,  щука,  а мы окуни.
Окуням лучше к щуке головой не повертываться, а то она проглотить может, —
хвостом надо,  тут их защищают колючие плавники. Дьявол бы его поскорее на
рожон вздел да смолой поливал, чтоб не очень пригорел.
     — А второе? — спросил Мирский.
     — Второе,  — ответил Заглоба, — попадись мы только через какой-нибудь
casus* ему  в  лапы,  так он  нам такого перцу задаст,  что всем сорокам в
Литве будет о  чем стрекотать.  Вы поглядите,  что он писал в  том письме,
которое Ковальский вез к шведскому коменданту в Биржи,  тогда узнаете пана
воеводу виленского, коль скоро до сих пор его не знали!
     _______________
          * Случай (лат.).

     С  этими словами он  расстегнул жупан,  достал из-за  пазухи письмо и
протянул Мирскому.
     — Да оно не то по-немецки написано, не то по-шведски, — сказал старый
полковник. — Кто из вас может прочитать?
     Оказалось,   что   по-немецки  знал  немного  один  только  Станислав
Скшетуский,  который часто ездил из дому в  Торунь,  но и  тот по-писаному
читать не умел.
     — Так  я  вам tenor* расскажу,  —  сказал Заглоба.  —  Когда в  Упите
послали мы на луга за лошадьми,  у  меня было немного времени,  и  я велел
притащить за пейсы еврея, который слывет там мудрецом, он-то, чуя саблю на
затылке,  и  прочитал expedite** все,  что там написано и растолковал мне.
Так  вот  пан  гетман  советует  биржанскому коменданту и  для  блага  его
величества  короля   шведского   приказывает,   отослав   сперва   конвой,
расстрелять всех  нас  без  исключения,  но  так,  чтобы слух  об  этом не
распространился.
     _______________
          * Содержание (лат.).
          ** Легко, скоро (лат.).

     Полковники руками всплеснули,  один  только Мирский покачал головой и
промолвил:
     — Я-то его знаю,  и странно мне было, просто понять я не мог, как это
он нас выпускает живыми из Кейдан.  Видно,  были на то причины, которых мы
не знаем, что не мог он сам приговорить нас к смерти.
     — Не опасался ли он людской молвы?
     — И то может быть.
     — Удивительно,  однако,  какой  злой  человек!  —  заметил  маленький
рыцарь.  —  Ведь не хвалясь скажу, что совсем недавно мы вдвоем с Ганхофом
спасли ему жизнь.
     — А  я  сперва у его отца,  а теперь вот у него уже тридцать пять лет
служу! — сказал Станкевич.
     — Страшный человек! — при