сь с нею. 
Но и все прочие старались превзойти одна другую в упорстве, отваге и 
стремительности. В серадзской хоругви молодой Збышко из Богданца бросался, как 
вепрь, в самую гущу врагов, а рядом с ним шел старый грозный Мацько и разил 
немцев, нанося рассчитанные удары, словно волк, который если кусает, то только 
насмерть.
     Он повсюду искал глазами Куно Лихтенштейна, но не мог углядеть его во 
всеобщем смятении и выбирал пока других рыцарей, одетых побогаче, и худо было 
тому, кто встречался с ним. Неподалеку от обоих богданецких рыцарей ожесточенно 
бился мрачный Чтан из Рогова. В первой же стычке у него был разбит шлем, и 
теперь он сражался с обнаженной головой, пугая своим окровавленным волосатым 
лицом немцев, которым казалось, что они видят не человека, а какое-то лесное 
чудовище.
     Сотни и тысячи рыцарей полегли уже с обеих сторон, когда наконец под 
ударами разъяренных поляков дрогнули немецкие ряды; но тут произошло нечто 
такое, что в одно мгновение могло решить участь всей битвы.
     Возвращаясь из погони за литвинами, воодушевленные и опьяненные победой, 
немецкие хоругви ударили сбоку на польское крыло.
     Уверенные, что все королевское войско уже разбито и одержана решительная 
победа, они возвращались беспорядочными толпами с криками и пением и вдруг 
увидели жестокую сечу и поляков, готовых торжествовать победу, которые окружали 
немецкие полчища.
     Нагнув головы, крестоносцы сквозь решетки забрал уставились в изумлении на 
открывшуюся перед ними картину, а затем, вонзив шпоры в бока коням, ринулись в 
самое пекло.
     Одна за другой мчались их толпы, и вскоре тысячи монахов-рыцарей 
обрушились на уставшие уже польские хоругви. Увидев, что пришла подмога, немцы 
радостно закричали и с новой яростью ударили на поляков. По всему строю 
закипела ожесточенная битва, земля обагрилась потоками крови, небо омрачилось, 
и послышались глухие раскаты грома, словно сам бог пожелал вмешаться в ряды 
сражающихся.
     Победа стала склоняться на сторону немцев... В польских рядах начиналось 
смятение, и исступленные полчища крестоносцев уже дружно запели победную песнь:

     Christ ist erstanden!..
     Христос воскрес!.. (нем.)

     Но в это время произошло нечто еще более страшное.
     Один из поверженных в прах крестоносцев вспорол ножом брюхо коня, на 
котором сидел Марцин из Вроцимовиц, держа большую, священную для всего войска 
краковскую хоругвь с орлом в короне. Мгновенно рухнули скакун и всадник, а 
вместе с ними заколебалась и упала хоругвь.
     Миг один - и сотни железных рук протянулись за нею, а немцы заревели от 
восторга. Им казалось, что это уже конец, что страх овладеет теперь поляками и 
в рядах их начнется смятение, что приходит для врага час поражения, истребления 
и резни, а им остается только преследовать и уничтожать бегущих.
     Но они жестоко обманулись в своих ожиданиях.
     Правда, при виде падающей хоругви у польских воителей вырвался из груди 
крик отчаяния; но не страх, а ярость звучала в этом отчаянном крике.
     Словно жаром обдало панцири. Самые грозные рыцари обеих ратей, как 
разъяренные львы, ринулись к поверженному хорунжему, и буря поднялась вокруг 
польской хоругви. Люди и кони свились в один чудовищный клубок, в котором 
мелькали руки, скрежетали мечи, свистели секиры, сталь лязгала о железо, а гром,
 стоны и дикие крики сраженных слились в один ужасный хор, словно все грешники 
возопили вдруг из недр преисподней. Столбом взвилась пыль, и из клубов ее 
ничего не видя от страха, вырвались одни кони без всадников, с налитыми кровью 
глазами и дик