развевающимися гривами.
     Недолгим был этот бой. Ни один немец не вышел живым из жаркой схватки, и 
над польским войском снова взвилась отбитая хоругвь. Ветер повеял на нее, 
развернул полотнище, и хоругвь раскрылась, как огромный цветок, как символ 
надежды, как символ гнева божия, настигающего крестоносцев, и победы поляков.
     Кликами торжества приветствовало знамя все войско и с таким ожесточением 
ударило на немцев, словно каждая хоругвь стала вдвое больше и сильней.
     Без пощады, без отдыха, ни на миг не переводя дыхания, били крестоносцев 
поляки, они теснили врагов со всех сторон, преследовали их, безжалостно разили 
ударами мечей, секир, топоров, дубин, и крестоносцы снова дрогнули и стали 
отступать. То там, то тут раздавалась мольба о пощаде. То там, то тут из свалки 
вырывался иноземный рыцарь с потрясенным, побелевшим от страха лицом и бежал 
куда глаза глядят на обезумевшем своем коне. Большая часть белых плащей, 
которые рыцари-монахи носили поверх доспехов, валялась уже на земле.
     Страшная тревога объяла сердца военачальников ордена, они поняли, что все 
их спасение только в магистре, который стоял наготове во главе шестнадцати 
запасных хоругвей.
     И магистр, глядя с холма на битву, тоже понял, что час настал, и послал в 
бой свои железные хоругви, как вихрь, который насылает тяжелую градовую тучу, 
несущую гибель и смерть.
     Но еще раньше перед третьим строем польского войска, не принимавшим до 
этого участия в бою, появился на разгоряченном коне Зындрам из Машковиц, 
который недремлющим оком озирал все поле и следил за ходом битвы.
     Здесь с польской пехотой стояло несколько рот наемных чехов. Одна из них 
дрогнула еще перед началом битвы, но ее вовремя пристыдили, и, прогнав своего 
начальника, она осталась в строю и теперь рвалась в бой, чтобы искупить свою 
минутную слабость. Но главные силы составляли польские полки, состоявшие из 
конных, но не панцирных, бедных шляхтичей, а также из пеших воинов городов и 
главным образом деревень, которые были вооружены рогатинами, тяжелыми копьями и 
косами, насаженными торчком на древка.
     - К бою, к бою! - кричал могучим голосом Зындрам из Машковиц, как молния 
пролетая вдоль рядов.
     - К бою! - повторили младшие военачальники.
     Поняв, что пришел их черед, крестьяне уперли в землю древка копий, чеканов 
и кос и, осенив себя крестным знамением, поплевали в свои большие натруженные 
руки.
     По всему строю разнесся этот зловещий звук, а затем каждый воин, вздохнув 
полной грудью, схватился за свое оружие. В эту минуту к Зындраму подскакал 
гонец с приказом от короля и прерывистым голосом прошептал ему что-то на ухо; 
повернувшись к пешим воинам, Зындрам взмахнул мечом и крикнул:
     - Вперед!
     - Вперед! Лавой! Равняясь! - раздалась команда военачальников.
     - Эй, хлопцы! На немецких псов! Бей их!
     И рать потекла. Чтобы не сбиваться с ноги и не ломать строя, все хором 
повторяли:
     - Бо-го-ро-ди-це де-во, ра-дуй-ся, бла-го-дат-на-я Ма-рия, го-сподь с 
то-бо-ю!..
     Они шли, как вешние воды. Шли наемные полки, горожане, крестьяне из Малой 
и Великой Польши, силезцы, которые перед войной нашли убежище в королевстве, и 
мазуры из Элка, которые бежали от крестоносцев. Все поле засверкало, 
заискрилось на солнце от кос и остриев копий.
     Но вот они дошли.
     - Бей! - крикнули военачальники.
     - Ух!
     И каждый крякнул, как добрый дровосек, когда первый раз взмахнет топором, 
и пошли ратники рубить, что было силы.
     Гром и крики взметнулись к небесам.
     Король, который с холма руководил всей битвой, рассылая во все концы 
гонцов, и даже охрип, отдавая приказы, увидел наконец, что сражается уже все 
войско, и сам стал рваться в бой.
     Боясь за священную особу государя, придворные не пускали его. Жулава 
схватил за узду его коня и не отпустил даже тогда, когда король ударил его 
копьем по руке. Другие преграждали королю дорогу, заклиная его не ехать, уверяя,
 что это не решит участи битвы.
     А меж тем над королем и всей его свитой нависла грозная опасность.
     Следуя примеру хоругвей, которые вернулись после разгрома литвинов, 
магистр тоже решил напасть на поляков сбоку и пошел в обход; шестнадцать 
отборных его хоругвей должны были поэтому пройти неподалеку от холма, на 
котором стоял Владислав Ягайло.
     В свите тотчас заметили опасность, но отступать было поздно. Свернули 
только королевское знамя, да писец короля, Збигнев из Олесницы, во весь дух 
поскакал к ближайшей хоругви, которая под предводительством рыцаря Миколая 
Келбасы готовилась как раз встретить врага.
     - Король в западне! На помощь! - крикнул Збигнев.
     Но Келбаса, который потерял уже шлем, сорвал с головы окровавленную, 
пропотелую шапочку и, показав ее гонцу, воскликнул в страшном гневе:
     - Вот погляди, как мы здесь бездельничаем! Безумец! Ужели ты не видишь, 
что эта туча движется на нас и что мы навели бы ее на короля? Поди прочь, 
покуда я не ткнул тебя мечом.
     Позабыв о том, с кем он говорит, задыхаясь от гнева, он и впрямь 
замахнулся на гонца, но тот понял, с кем имеет дело, и, сознавая, что старый 
воитель прав, понесся назад к королю и передал ему все, что слышал.
     Королевская стража стала стеной, чтобы грудью защитить государя.
     Однако на этот раз придворные не смогли удержать короля, и он выехал на 
коне в первый ряд. Пока они построились, немецкие хоругви подошли так близко, 
что можно было ясно различить гербы на щитах. Самое отважное сердце 
содрогнулось бы от одного вида крестоносцев, ибо в бой шел цвет рыцарства. В 
блистательных доспехах, на рослых, как туры, конях, не уставшие от битвы, в 
которой они пока не принимали участия, а, напротив, хорошо отдохнувшие, они 
мчались