| |
н!..
И они тотчас ощутили силу в своих жилах и в сердце своем готовность
принять смерть. И такая неодолимая победная мощь слышалась в их голосах, словно
по небу и в самом деле перекатывался гром. Колыхнулись копья в руках рыцарей,
колыхнулись хоругви и значки, колыхнулся воздух, затрепетали ветви в лесу,
разбуженное эхо отозвалось в его недрах и, как бы вторя песне, понесло ее по
озерам и лугам, по всей необъятной шири:
Ниспошли, низведи...
Кирие элейсон!..
А поляки все пели:
Христе, сыне божий, на тя уповаем,
Услыши глас наш, к тебе взываем,
Услышь, господи, моленья,
Ниспошли благословенье,
Житие во смирении
И по смерти спасение...
Кирие элейсон!..
И эхо снова подхватило: "Кирие элейсон!" А на правом крыле, все
приближаясь к середине поля, уже кипела жестокая битва.
Гром, ржание коней, страшные крики воителей смешались со звуками песни. Но
по временам крики стихали, словно у людей спирало дух, и тогда снова можно было
услышать гром голосов:
Адам, ты у бога в совете,
Взывают к тебе твои дети,
Исполнили мы обеты,
В чертог нас райский прими!
Там радость,
Там сладость,
Там бога мы узрим, всевышнего узрим...
Кирие элейсон!
И снова эхом раскатилось по лесу: "Кирие элейсон!" Крики на правом крыле
стали громче; но никто не мог ни увидеть, ни рассказать, что там творится, ибо
магистр Ульрих, наблюдавший с холма за битвой, обрушил в эту минуту на поляков
двадцать хоругвей под предводительством Лихтенштейна.
К передним рядам поляков, состоявшим из прославленных рыцарей, ураганом
примчался Зындрам из Машковиц и, указывая мечом на надвигавшуюся тучу немцев,
крикнул так громко, что кони в первом ряду присели на задние ноги:
- Вперед! На врага!
Припав к шеям коней и наставив копья, рыцари ринулись вперед.
***
Но Литва дрогнула под страшным натиском немцев. Полегли в бою первые ряды
лучше вооруженных знатных бояр. Следующие яростно схватились с крестоносцами;
но никакое мужество, никакая стойкость, ничто не могло спасти их от разгрома и
гибели. Да и как могло быть иначе, когда на одной стороне сражались рыцари,
закованные в броню, на защищенных бронею конях, а на другой - крепкий и рослый
народ, но на маленьких лошадках и покрытый одними звериными шкурами?.. Тщетно
упорный литвин силился добраться до шкуры немца. Сулицы, сабли, рогатины,
палицы с насаженными на них кремнями или гвоздями отскакивали от железных
доспехов, словно от каменной глыбы или замковой стены. Люди и кони теснили
злосчастные рати Витовта, их рубили мечи и секиры, пронзали и крушили бердыши,
топтали конские копыта.
Тщетно князь Витовт бросал на смерть все новые и новые рати, тщетно было
упорство, напрасно презрение к смерти, напрасны реки крови! Сначала рассыпались
татары, бессарабы и валахи, а вскоре дала трещину стена литвинов, и дикое
смятение охватило всех воинов.
Большая часть литовского войска бежала в сторону озера Любень, а за ней
бросились в погоню главные немецкие силы; тысячами косили крестоносцы бегущих,
так что весь берег озера усеялся трупами.
Другая, меньшая часть войска Витовта, состоявшая из трех смоленских полков,
отступала к польскому крылу, теснимая шестью хоругвями немцев, к которым
присоединились потом и те, что преследовали литвинов. Но смоленцы были лучше
вооружены и упорно сдерживали натиск врага. Битва обратилась в кровавую сечу.
За каждый шаг, за каждую пядь земли лились реки крови. Один из смоленских
полков был почти совсем уничтожен. Два другие боролись с яростью и отчаянием.
Но воодушевленных победой немцев уже ничто не могло остановить. Некоторые их
хоругви пришли в исступление. Многие рыцари, вонзая шпоры в бока коням и
поднимая своих скакунов на дыбы, очертя голову бросались с занесенной секирой
или мечом в самую гущу врагов. Удары их мечей и бердышей стали страшными по
силе, и вся лавина, тесня, топча и круша смоленских витязей, зашла наконец во
фланг переднему и главному польским отрядам, которые уже час сражались с
немцами, предводимыми Куно Лихтенштейном.
***
Но с поляками Лихтенштейну не так легко было справиться, потому что и
броня, и кони были у них лишь немногим хуже, а рыцарская выучка одинакова.
Польские тяжелые копья остановили немцев и отбросили их назад; первыми на
крестоносцев обрушились три грозные хоругви: краковская, конная под
предводительством Ендрека из Брохоциц и королевская, которой
предводительствовал Повала из Тачева. Однако самая жестокая битва разгорелась
только после того, как рыцари, переломав копья, схватились за мечи и секиры.
Щит ударялся о щит, сшибались воители, падали кони, повергались знамена; под
ударами мечей и обухов трещали шлемы, наплечники и панцири; обагрялось кровью
железо, и рыцари валились с седел, как подрубленные сосны. Те крестоносцы,
которые уже сражались с поляками под Вильно, знали, как "дик" и "необуздан"
этот народ; но потрясенные новички и иноземные гости испытали чувство, подобное
страху. Не один из них, невольно осадив коня, потерянно глядел вперед и погибал
от удара польской длани, так и не успев сообразить, что же
|
|
