- Нет у нас недостатка в мечах; но я принимаю и эти, как предвозвестие 
победы, которое через вас ниспосылает мне сам бог. И поле битвы определит 
всевышний, к суду коего я взываю, коему жалобу приношу на обиду, нанесенную мне,
 на беззаконие ваше и гордыню, аминь.
     И две крупные слезы скатились по его смуглым щекам.
     Но тут в толпе рыцарей раздались голоса:
     - Немцы отходят. Дают нам поле!
     Герольды удалились, и через минуту их увидели снова; они поднимались в 
гору на своих рослых конях, и шелковые одежды, надетые поверх доспехов, 
переливались в солнечных лучах.
     Польское войско стройными боевыми порядками выступило из лесной чащи.
     В передних рядах шли самые могучие рыцари, за ними, отступив, - главная 
хоругвь, а уж за главной хоругвью - пешие и наемные воины. Таким образом, между 
рядами войска образовались две длинные улицы, вдоль которых пролетали на конях 
Зындрам из Машковиц и Витовт. Последний без шлема, в блестящих доспехах был 
подобен зловещей звезде или пламени, гонимому вихрем.
     Рыцари втягивали полной грудью воздух и крепче усаживались в седлах.
     Вот-вот должна была начаться битва.

***

     Тем временем магистр озирал королевское войско, которое выступало из лесу.
     Долго глядел он на бесчисленные его ряды, на два распростершихся, словно у 
огромной птицы, крыла, на радужные переливы колеблемых ветром хоругвей, и вдруг 
сердце его сжалось от незнакомого страшного предчувствия. Быть может, духовному 
взору его представились горы трупов и реки крови. Он не страшился людей; но, 
быть может, убоялся бога, который там, на небесах, держал уже чаши весов победы.
..
     Впервые пришло ему на ум, что настал страшный день, и только сейчас он 
почувствовал, сколь безмерна тяжесть ответственности, которую принял он на свои 
плечи.
     Лицо его побледнело, губы задрожали, и из глаз полились слезы.
     Комтуры с изумлением смотрели на своего вождя.
     - Что с вами? - спросил граф Венде.
     - Вот уж поистине подходящее время для слез! - воскликнул комтур 
члуховский, свирепый Генрих.
     А великий комтур Куно Лихтенштейн произнес, выпятив губы:
     - Я открыто осуждаю вас за это, магистр, ибо ныне вам приличествует 
поднимать дух рыцарей, а не расслаблять сердца их. Воистину, не таким мы доныне 
видели вас.
     Но магистр не мог унять слезы, и они все текли на его черную бороду, 
словно это не он плакал, а кто-то другой.
     Наконец, совладав с собою и обратив суровый взор на комтуров, он крикнул:
     - К хоругвям!
     И так властен был этот призыв, что все бросились к своим хоругвям, а он 
протянул руку и приказал оруженосцу:
     - Подай мне шлем.

***

     У воинов обеих ратей уже давно молотом стучали сердца, а трубы все еще не 
давали сигнала к бою.
     Наступила минута ожидания, которая всем показалась тягостней самой битвы. 
Между немцами и королевским войском, ближе к Танненбергу, высилась в поле купа 
вековых, дубов, на которые взобрались местные крестьяне, чтобы поглядеть на 
схватку несметных ратей, каких мир не видывал с незапамятных времен. Одна 
только эта купа дубов и видна была в поле, а так все оно было пустынным, унылым 
и серым, подобным мертвой степи. Только ветер гулял по нему да над ним тихо 
витала смерть. Взоры рыцарей невольно обращались к этой зловещей, безмолвной 
равнине. Тучи, проносясь по небу, по временам застилали солнце, и тогда на 
равнину падала тень смерти.
     И вдруг поднялась буря. Она зашумела в лесу, сорвала множество листьев, 
ринулась в поле, подхватила сухие стебли трав, подняла тучи пыли и швырнула их 
в глаза крестоносцам. И в эту минуту воздух сотрясли звуки труб, рогов и 
пищалок, и все литовское крыло ринулось вперед, словно несметная стая птиц. 
Литвины, по своему обычаю, с места пустились вскачь.
     Вытянув шеи и прижав уши, кони во весь дух мчались вперед; размахивая 
мечами и сулицами, всадники с оглушительным криком летели на левое крыло 
крестоносцев.
     Именно там был магистр. Тревога его смирилась, слезы иссякли, глаза 
сверкали. Увидев тьму литвинов, он обратился к Фридриху Валленроду, который 
предводительствовал левым крылом:
     - Витовт выступил первым. Начинайте и вы во имя бога.
     И манием правой руки он двинул в бой четырнадцать хоругвей железного 
рыцарства.
     - Gott mit uns! <С нами бог! (нем.)> - воскликнул Валленрод.
     Наклонив копья, хоругви сперва тронулись шагом. Но как сброшенный с горы 
камень набирает при падении все большую скорость, так и крестоносцы перешли с 
шага на рысь, затем на галоп и мчались страшные, неукротимые, словно лавина, 
которая должна все сокрушить, все смести с лица земли, что только встретится на 
ее пути.
     Земля дрожала и сотрясалась под ними.

***

     С минуты на минуту битва должна была разлиться и разгореться по всему 
строю, и польские хоругви запели старую боевую песнь святого Войцеха <Войцех 
(ок. 955 - 997) был чехом, пражским епископом, прибыл в Польшу в 996 г., 
отправился к пруссам с религиозной миссией и был убит. Канонизирован в 999 г. 
Цитируемый ниже боевой гимн, песнь о Богородице, - старейшее из польских 
религиозных песнопений. Легенда XVI в. приписала авторство Войцеку, но о 
доказательствах говорить трудно. Лингвистические данные не исключают разнобоя в 
гипотезах (от Х по XIV в.).>.
     Тысячи одетых бронею голов поднялись к небу, тысячи очей устремились ввысь,
 и из тысяч грудей вырвался один могучий голос, подобный небесному грому:

     Божья матерь, дева матерь,
     О пречистая Мария,
     Ты Христа нам Иисуса
     Ниспошли, низведи...
     Кирие элейс