кругом окуталось клубами 
дыма.
     - Ну и буря! - воскликнул Збышко, опуская епанчу, которую порывом ветра 
закинуло ему на голову.
     - А в буре как будто стоны слышны и рыдания.
     - Скоро рассветет, но никто не знает, что принесет ему грядущий день, - 
прибавил де Лорш.

L

     Ветер к утру не только не стих, но усилился, так что нельзя было раскинуть 
шатер, в котором король с самого начала похода слушал каждый день три обедни. 
Прибежал наконец Витовт, стал просить и молить отложить службу до более 
подходящего времени, когда войско сможет укрыться в лесу, и не задерживать 
выступления. Волей-неволей пришлось покориться.
     С восходом солнца войско лавой двинулось вперед, а за ним - необозримые 
вереницы повозок. Через час ветер поутих, и хорунжие смогли развернуть хоругви. 
Все поле кругом, насколько хватает глаз, покрылось словно пестрыми цветами. Не 
окинуть глазами было эту рать и лес знамен, под которыми двигались вперед полки.
 Шла краковская земля под красной хоругвью с белым орлом в короне; это была 
главная хоругвь всего королевства, великое знамя всего войска. Нес его Марцин 
из Вроцимовиц, герба Пулкозы, могучий и славный рыцарь. Далее шли королевские 
полки, один под двойным литовским крестом, другой под Погоней. Под знаменем 
Георгия Победоносца двигался сильный отряд иноземных наемников и охотников, 
состоявший преимущественно из чехов и моравов. На войну их много пришло, вся 
сорок девятая хоругвь состояла из одних моравов и чехов. Дикие и необузданные, 
особенно в пехоте, которая следовала за копейщиками, они были, однако, столь 
закалены в бою и с такой яростью бросались на врага, что все прочие пешие воины,
 сшибаясь с ними, отскакивали от них, как собака от ежа. Оружием им служили 
бердыши, косы, секиры и особенно железные чеканы; действовали они ими просто с 
устрашающей силой.
     Нанимались чехи и моравы ко всякому, кто платил деньги, ибо война, грабеж 
и сеча были их родной стихией.
     Рядом с ними шли под своими знаменами шестнадцать хоругвей польских земель,
 в том числе одна перемышльская, одна львовская, одна галицкая и три подольские,
 а за ними пехота тех же земель, вооруженная больше рогатинами и косами. 
Мазовецкие князья, Януш и Земовит, вели двадцать первую, двадцать вторую и 
двадцать третью хоругви <Земовита IV под Грюнвальдом не было. Он выслал на 
битву две хоругви и сыновей.>. За ними шли двадцать две хоругви епископов и 
вельмож: Яська из Тарнова, Ендрека из Тенчина, Спытка Леливы и Кшона из Острова,
 Миколая из Михалова, Збигнева из Бжезя, Кшона из Козихглув, Кубы из Конецполя, 
Яська Лигензы, Кмиты и Заклики, а кроме того, родовые хоругви Грифитов, 
Бобовских, Козих Рогов и многих других, которые выходили на войну под хоругвями 
с одним гербом, и клич у них был тоже один.
     Земля расцвела под ними, как расцветают весною луга. Волна за волной текли 
кони и люди; над ними колыхался лес копий с пестрыми, словно цветочки, значками,
 а в хвосте выступали в облаках пыли пешие воины городов и деревень. Все знали, 
что идут на страшный бой, но знали, что это их долг, и с радостью шли вперед.
     На правом крыле шли хоругви Витовта под разноцветными знаменами, но с 
одинаковым изображением литовской Погони. <то есть скачущего всадника (герб 
Литвы).> Не окинуть взором было всю эту рать, которая растянулась вширь среди 
полей и лесов на целую немецкую милю.
     К полудню войско подошло к деревням Логдау и Танненберг и остановилось на 
опушке леса. Место как будто было удобное для отдыха, защищенное от 
неожиданного нападения; с левой стороны его ограждал плес Домбровского озера, с 
правой - озеро Любень, а впереди открывалось поле шириною с милю. Посреди этого 
поля, плавно поднимавшегося к западу, зеленели болотистые леса Грюнвальда, а 
поодаль серели соломенные крыши и пустые унылые перелоги Танненберга. Если бы 
крестоносцы стали спускаться к лесам с возвышенности, их легко можно было бы 
заметить, но поляки не ждали врагов раньше следующего дня. Войско остановилось 
здесь только на отдых; искушенный в военном деле Зындрам из Машковиц даже в 
походе сохранял боевой порядок, и потому хоругви расположились так, чтобы в 
любую минуту быть готовыми к бою. По приказу военачальника в сторону Грюнвальда,
 Танненберга и дальше были посланы гонцы на легких и быстроногих конях, чтобы 
разведать окрестности, а тем временем для Ягайла, который жаждал молитвы, на 
высоком берегу озера Любень раскинули часовенный шатер, чтобы король мог 
прослушать свои три обедни.
     Ягайло, Витовт, князья мазовецкие и военный совет направились в часовню. 
Перед ней собрались славнейшие рыцари, чтобы накануне решительного дня поручить 
себя богу да и поглядеть на короля. Все видели, как он шел в серой походной 
одежде, на суровом лице его лежала печать тяжелых забот. Годы мало изменили его,
 не покрыли морщинами лица и не убелили волос, которые он и сейчас заправлял за 
уши таким же быстрым движением, как и тогда, когда Збышко впервые увидел его в 
Кракове. Но теперь король шел, словно согбенный страшной ответственностью, 
тяготевшей на нем, словно погруженный в глубокую печаль. В войске говорили, что 
он все время плачет о христианской крови, которую придется пролить; так оно на 
самом деле и было. Ягайло содрогался при мысли о войне, особенно с людьми, у 
которых крест на плащах и хоругвях, и всей душой жаждал мира.
     Напрасно польские вельможи и даже венгерские посредники,