о они совершили святотатство), князь так разгневался, что 
на него страшно было глядеть, он приказал им самим повеситься. Несчастные сами 
должны были поставить себе виселицу и сами повесились, при этом они еще 
подгоняли друг дружку: "Живей, а то князь еще пуще разгневается!" Теперь все 
татары и литвины в страхе, они не смерти боятся, а княжеского гнева.
     - Да, да, я помню, - сказал Збышко, - когда король разгневался на меня в 
Кракове за Лихтенштейна, молодой князь Ямонт, приближенный короля, тоже 
советовал мне самому повеситься. Он от чистого сердца дал мне этот совет, хоть 
я за это вызвал бы его на бой на утоптанной земле, когда бы мне не собирались и 
так отрубить голову.
     - Князь Ямонт теперь уже держится рыцарских обычаев, - заметил Повала.
     Беседуя таким образом, они миновали огромный литовский лагерь и три 
отборных русских полка, из которых самым многочисленным был смоленский, и 
въехали в польский лагерь. Здесь стояло пятьдесят хоругвей - ядро и вместе с 
тем головная колонна всей армии. Доспехи у поляков были лучше, кони рослей, 
рыцари тоже были лучше обучены и ни в чем не уступали западным.
     Избалованных воителей Запада шляхтичи превосходили и физической силой, и 
способностью переносить голод, холод и ратный труд. Обычаи их были проще, 
панцири грубее, но закал крепче, а их презрению к смерти и беспримерной 
стойкости в бою даже в те времена не раз удивлялись приезжавшие издалека 
французские и английские рыцари.
     - Здесь, - заметил де Лорш, который давно знал польское рыцарство, - вся 
сила и вся наша надежда. Помню, в Мальборке не раз жаловались, что в битвах с 
вами за каждую пядь земли приходится платить реками крови.
     - Кровь и теперь польется рекой, - ответил Мацько, - Ведь и орден никогда 
еще не собирал такого войска.
     - Рыцарь Кожбуг, - сказал Повала, - ездил к магистру с письмами от короля, 
он рассказывал, что крестоносцы думают, будто ни римский император и никакой 
другой государь не могут сравниться с ними могуществом и что орден мог бы 
покорить все царства.
     - Да, только нас-то побольше! - заметил Збышко.
     - Это верно, но они ни в грош не ставят войско Витовта, думают, что оно 
вооружено кое-как и от первого удара рассыплется, как глиняный горшок под 
молотом. Не знаю, правда это или нет.
     - И правда, и не правда, - ответил рассудительный Мацько. - Мы со Збышком 
знаем литвинов, вместе воевали. Что и говорить, оружие у них похуже и лошадки 
неказисты, случается, что не выдерживают литвины натиска рыцарей, но сердца у 
них отважные, пожалуй, отважней немецких.
     - Скоро можно будет испытать их, - сказал Повала. - У короля слезы стоят в 
глазах, когда он думает о том, сколько прольется христианской крови, в любую 
минуту готов он заключить справедливый мир, но кичливые крестоносцы этого не 
допустят.
     - Это уж как пить дать! Знаю я крестоносцев, да и все мы их знаем, - 
подтвердил Мацько. - У бога и чаши весов уже готовы, на которые положит он нашу 
кровь и кровь врагов нашего племени.
     Они были недалеко от мазовецких хоругвей, где виднелись шатры господина де 
Лорша, когда заметили вдруг, что посреди "улицы" сбилась толпа и смотрит в небо.

     - Эй, стойте, стойте! - раздался голос в толпе.
     - Кто это говорит? Что вы тут делаете? - спросил Повала.
     - Клобуцкий ксендз. А вы кто?
     - Повала из Тачева, рыцари из Богданца и де Лорш.
     - Ах, это вы, пан рыцарь, - таинственным голосом произнес ксендз, подходя 
к Повале. - Взгляните на луну, посмотрите, что там творится. Это вещая, 
чудесная ночь!
     Рыцари подняли голову и стали глядеть на луну, которая уже побледнела и 
склонялась к закату.
     - Ничего не могу разобрать! - сказал Повала. - А что вы видите?
     - Монах в капюшоне сражается с королем в короне! Посмотрите! Вон там!
     Во имя отца, и сына, и святого духа! О, как страшно они бьются... Боже, 
будь милостив к нам, грешным!
     Тишина воцарилась вокруг, все затаили дыхание.
     - Смотрите, смотрите! - кричал ксендз.
     - Правда! Что-то видно! - сказал Мацько.
     - Правда! Правда! - подтвердили другие.
     - О! Король повалил монаха, - вскрикнул внезапно клобуцкий настоятель, - 
поставил на него ногу! Слава Иисусу Христу!
     - Во веки веков!
     В эту минуту большая черная туча закрыла луну, и стало темно. Только от 
костров кровавыми полосами ложились поперек дороги трепетные отблески пламени.
     Рыцари двинулись дальше.
     - Вы что-нибудь видели? - спросил Повала, когда они отдалились от толпы.
     - Сперва ничего, - ответил Мацько, - а потом я ясно видел и короля, и 
монаха.
     - И я.
     - И я.
     - Это знамение, - произнес Повала. - Видно, невзирая на слезы нашего 
короля, мира не будет.
     - И битва будет такая, какой люди не запомнят, - прибавил Мацько.
     И они в молчании поехали дальше, воодушевленные и торжественные.
     Они уже подъезжали к шатру господина де Лорша, когда снова поднялся ураган 
такой силы, что в одно мгновение разметал костры мазуров. Тысячи головней, 
пылающих щепок и искр закружились в воздухе, и вс