стеле.
     - А дети у вас есть? - спросил Збышко.
     - После войны Ягенка собирается ко гробу вашей королевы Ядвиги, чтобы 
испросить ее благословения, - со вздохом ответил де Лорш.
     - Вот и отлично. Это, говорят, верное средство, и в таких делах нет лучше 
заступницы, чем наша святая королева. Через несколько дней решительная битва, а 
там будет мир.
     - Да.
     - Но крестоносцы почитают тебя, верно, изменником.
     - Нет! - сказал де Лорш. - Ты знаешь, как я блюду рыцарскую честь.
     Сандерус, по поручению плоцкого епископа, ездил в Мальборк, и я послал с 
ним письмо магистру Ульриху, в котором отказался от службы и изложил причины, 
по которым перехожу на вашу сторону.
     - Сандерус! - воскликнул Збышко. - Он говорил, что ему опротивела 
колокольная медь и что в нем проснулась страсть к железу; это мне удивительно, 
он всегда был труслив, как заяц.
     - Сандерус, - ответил господин де Лорш, - только тогда имеет дело с 
железом, когда бреет меня и моих оруженосцев.
     - Ах, вот как! - воскликнул, развеселившись, Збышко.
     Некоторое время они ехали в молчании, затем де Лорш поднял глаза к небу и 
проговорил:
     - Позвал я вас на ужин, но, пока мы доедем, будет, наверно, завтрак.
     - Луна еще светит, - ответил Збышко. - Едем.
     И, поравнявшись с Мацьком и Повалой, они поехали дальше вчетвером по 
широкой лагерной улице, какую по приказу военачальников всегда вешили между 
шатрами и кострами, чтобы оставался свободный проезд. Рыцарям надо было 
проехать вдоль всего лагеря, чтобы добраться до стоявших на другом его конце 
мазовецких хоругвей.
     - С той поры как Польша стоит, - промолвил Мацько, - не видывала она еще 
такого войска, сюда стеклись люди со всех концов земли.
     - Ни одному королю не выставить такого войска, - поддержал его де Лорш, - 
ибо ни один из них не правит такой могучей державой.
     А старый рыцарь обратился к Повале из Тачева:
     - Сколько, вы говорите, хоругвей привел князь Витовт?
     - Сорок, - ответил Повала. - Наших польских с мазурами пятьдесят, но наши 
не так велики, как у Витовта, у него под одной хоругвью служат иногда несколько 
тысяч человек. Да! Слыхали мы, будто магистр сказал, что эта голытьба не мечами,
 а ложками ловчей орудует; дай-то бог, чтобы в недобрый для крестоносцев час он 
молвил, думаю, что обагрятся их кровью литовские сулицы.
     - А что это за люди, мимо которых мы сейчас проезжаем? - спросил де Лорш.
     - Это татары, их привел данник Витовта, Саладин.
     - А как они дерутся?
     - Литва умеет с ними воевать и много их покорила, потому им и пришлось 
выступить на эту войну. Но западным рыцарям с ними тяжело, при отступлении они 
страшнее, чем в бою.
     - Посмотрим на них поближе, - предложил де Лорш.
     И рыцари подъехали к кострам, у которых виднелись люди с совершенно голыми 
до плеч руками, одетые, невзирая на летнюю пору, в тулупы без рукавов овчиной 
наружу. Большая часть их спала прямо на голой земле или на мокрой соломе, от 
которой от жара поднимался пар; но многие сидели на корточках у пылающих 
костров; некоторые коротали часы ночи, гнуся дикие песни, при этом они 
подыгрывали себе, постукивая лошадиными цевками, которые издавали странные, 
неприятные звуки; иные играли на бубенцах или перебирали пальцами натянутые 
тетивы луков. Многие выхватывали прямо из огня дымящееся мясо и пожирали 
кровавые куски, дуя на них оттопыренными синими губами. Вид у татар был такой 
зловещий и дикий, что их скорее можно было принять не за людей, а за страшных 
лесных чудовищ. От костров поднимался едкий дым, пахнувший конским и бараньим 
жиром, который топился на огне; невыносимый чад шел от горелой шерсти и 
нагретых тулупов, и смердело свежесодранными шкурами и кровью. По другую 
сторону улицы стояли кони, оттуда несло лошадиным потом. Это несколько сотен 
коней поставили поближе для разъездов; выщипав всю траву под ногами, они 
кусались, пронзительно ржали и храпели. Конюхи усмиряли их, с криком стегая 
кнутами из сыромятной кожи.
     Забираться сюда в одиночку было небезопасно, дикари отличались неслыханной 
свирепостью. Непосредственно за ними стояли почти такие же дикие бессарабы с 
рогами на головах, длинноволосые валахи, которые вместо панцирей закрывали 
грудь и спину деревянными досками с неуклюжими изображениями упырей, скелетов 
или зверей; дальше расположились сербы, лагерь которых сейчас погружен был в 
сон, а днем на постое, казалось, звучал как одна огромная лютня - столько было 
у сербов флейт, балалаек, дудок и других инструментов.
     Пылали костры, а в небе из разрывов туч, которые рассеивал сильный ветер, 
смотрела яркая полная луна, и при свете ее наши рыцари озирали лагерь. За 
сербами стояли несчастные жмудины. Реки жмудской крови пролили немцы, однако по 
первому призыву Витовта они поднимались на новые и новые битвы. И сейчас, 
словно предчувствуя, что скоро конец всем их бедам, они пришли сюда, 
проникнутые духом Скирвойла, одно имя которого приводило немцев в трепет и 
ярость. Костры жмудинов горели рядом с кострами литвинов - это был один народ, 
с одинаковыми обычаями и языком.
     При въезде в литовский лагерь взорам рыцарей открылось мрачное зрелище. 
Два трупа висели на сколоченной из бревен виселице; ветер раскачивал их, кружил,
 трепал и подкидывал с такой силой, что перекладины виселицы жалобно скрипели. 
Почуяв трупы, кони захрапели и присели на задние ноги, а рыцари набожно 
перекрестились.
     - Князь Витовт, - сказал Повала, когда они миновали виселицу, - был у 
короля, когда привели этих преступников, и я в ту пору был при короле.
     Наши епископы и вельможи еще раньше жаловались, что литвины на войне очень 
свирепствуют и не щадят даже костелов. И вот когда привели этих бедняг (это 
были знатные бояре,