| |
И сейчас Эрасти раньше, чем дать другим, осмотрительно сам отпил
несколько глотков. Хозрев-паша добродушно рассмеялся и похвалил оруженосца
за осторожность.
- Ай-я, сразу видно, в Иране жил. Абдар! - и первый подхватил свою
чашу.
Эрасти до краев наполнил ее зеленоватой влагой и хотел уже наполнить
чашу Саакадзе, но внезапно чухадар завистливо выхватил кувшин у Эрасти,
заявив, что он тоже хочет прославиться тем, что наливал в чашу Великого
Моурав-паши, мирмирана Караманского вилайета, турецкий нектар. Он тоже будет
горделиво рассказывать своим сыновьям, что и из его рук приняли благородные
грузины султанский напиток.
Не узнать Хозрев-пашу на пиру в Токате. Он щедр и милостив и сам
доволен, что таким хорошим отражается во множестве зеркал, украшающих ниши.
Подозвав насторожившегося Эрасти, он потрепал его по плечу цепкими пальцами
с выкрашенными ногтями, снял со своего пояса алмазную застежку и сам
пристегнул к поясу Эрасти.
Взоры пирующих невольно привлекла игра искусно подобранных камней, и
никто не заметил, как именно в этот миг чухадар ловко обменял под полой
плаща золотой кувшин на точно такой же другой с выгравированным тигром и, не
мешкая, разлил зеленое вино по чашам "барсов". Особенно старательно наполнил
он чашу Саакадзе. Остаток, по знаку верховного везира, чухадар вылил в чашу
Эрасти и с поклоном вернул ему кувшин.
Пировали до полуночи...
Камин давно потух; казалось, неведомое чудовище разинуло черную пасть и
готово проглотить пирующих. Глаза у Пануша невольно смыкались, но он боролся
с зевотой и лишь дивился, почему тюрбаны и шлемы на этажерке подпрыгивают в
какой-то воинственной пляске. А Элизбара мучал ушакский ковер, будто
взлетевший под потолок и трепыхавшийся там, как парус.
Первым уснул, свалившись на ковер, Гиви. За ним - Ростом, успевший
бросить удивленный взгляд на священные надписи из корана, развешанные по
стенам. Из гармоничных и сложных линий арабских букв вдруг составлялись
корабли, мечети, дворцы, они точно манили в неведомые страны, и хотелось
превозмочь сонливость и шагнуть через мрак, застивший глаза.
Наклонившись к вали, Хозрев сквозь зубы процедил: - Мухаммед, как
справедлив он, воспретив правоверным напиток шайтана. Увидишь, вали, скоро
если не один, то все гурджи превратятся в кабанов - одни будут валиться на
пол, другие драться. Говорят, на одном пиру гяур Моурав убил двух и трех,
ранил одного и двух.
Вали встревожился. Он припомнил персидскую притчу о гурджи, вступившем
в единоборство со львом и разорвавшем ему пасть. Этим гурджи был
Моурав-паша. Богатырь! Но чувстве восхищения не должно превышать чувства
осторожности. Когда льется шербет - хорошо, когда кровь - хуже. Для чего
ждать, чтобы от страха потрескались губы? Время, приди - время, уйди!
И незаметно вали что-то прошептал на ухо соседу паше. У того глаза
полезли на лоб, покрытый испариной, и он в свою очередь склонился к сидящему
рядом двухбунчужному паше, так и застывшему с открытым ртом. Придя в себя,
этот в свой черед стал нашептывать на ухо солидному паше, начальнику
пушкарей, чуть не подавившемуся костью.
Когда вслед за Элизбаром свалился и Матарс, почему-то заменивший в
разгар пира белую повязку черной, вали, а за ним и остальные паши, стараясь
ступать бесшумно, но невольно ускоряя шаги, покинули двухсветный зал.
"Странно, - недоумевал Саакадзе, - никогда "барсы" от вина не пьянели,
а сейчас валятся, как камни с кручи!.. А уже настал час похода. Вот резкие
звуки труб и грохот барабанов превращаются в раскаты грома. Из облаков
падают янычары... тысяча... две... три... Хохочет Хозрев-паша, потрясая
дубинкой. Движутся чудовищные черные верблюды с семью горбами, и на каждом
пылающий минарет... Просыпайтесь, друзья! Э-хэ, "барсы"! Ждут нас кони!
Скорей! Скорей!.. Нет шаха Аббаса! Надо использовать междуцарствие в Иране!
Вперед! Но почему... почему снова слышу замогильный голос бабо Зара: "Береги
коня! Береги коня!.." Вихрем мчится трехглавый конь, рвутся на тонких шеях в
разные стороны головы... Одна голова мчится через лес с оранжевыми
деревьями, другая - через зеленые воды, третья - к мрачным громадам...
Почему скачу одновременно по трем дорогам?.. Грузия... Персия... Турция..."
Каменный пол... темные своды... грязные оконца в решетках... за ними
муть.
С трудом поднял Эрасти тяжелые, словно железные веки. Где он?.. И
почему на руках гремят цепи?.. И вдруг вопль отчаяния вырвался из груди
Эрасти: цепи гремели и на скованных руках Саакадзе, гремели на руках всех
плененных "барсов".
Происходящее казалось немыслимым, кощунственным, плодом больного
воображения.
С силой встряхнул головой Дато и встретил взгляд Георгия. Очнулись и
остальные. Димитрий в бешенстве принялся рвать цепи. Звон их рассеял
последнюю надежду Дато: нет, происходящее не отвратный сон. Сразу
припомнилось, как недоумевал он вчера, когда из "щедрого" кувшина везира
беспрестанно хлестало зеленое, как глаза змеи, вино. Он еще подумал:
"Пьянею"...
Послышался шум откидываемого засова. Вошел какой-то турок в засаленной
куртке и равнодушно поставил перед ними глиняную чашу и заплесневелые
лепешки. Дато, расплескивая похлебку, ногой отшвырнул чашу и приказал
отнести собачью еду верховному везиру, иначе он окованной рукой проломит
тюремщику
|
|
