башку.  Турок в страхе вытащил из-за кожаного пояса нож, попятился
к дверям, за которыми виднелась стража с обнаженными ятаганами, и исчез.
     Тотчас  в  боковой  нише  приоткрылась незаметная  железная  дверца,  и
ворвался Бежан.  Он один не присутствовал на пиру,  ибо Папуна, уложив его в
своей комнате,  приказал до  утра  не  приходить:  мальчику еще  рано видеть
омерзительную  рожу  Хозрев-везира.   Сейчас  Бежан,   дрожа,  поведал,  как
спрятался он  за  угловой диван  и  сквозь бахрому видел,  с  какой  яростью
башибузуки Хозрев-паши, науськиваемые чухадаром, разграбили весь дом, унесли
ценности, оружие, не оставили даже кухонного ножа.
     - Осторожно разведай,  каким путем мы можем выбраться на улицу,  - тихо
проговорил Саакадзе.
     Бежан порывисто метнулся к нише, чуть скрипнула железная дверца. Мутный
зеленоватый свет был неподвижен, как болотная вода.
     Никогда еще  с  таким  трепетом не  ждали "барсы" возвращения вестника.
Мучительно тянулись минуты, похожие на ступени вечности.
     Вернулся Бежан бледный и  трепещущий.  Что  могли добавить его  путаные
слова к той правде,  которая таким ужасом отразилась в его глазах. С суровым
спокойствием слушали "барсы" о том,  что слуги-грузины убиты,  а слуги-турки
разбежались. Дом опустел, но двор полон янычар из орт сераскера Хозрев-паши,
которые  разъяренно требуют предать смерти  гурджи-гяуров.  Крыша  черна  от
стражи,  а  сверху сквозь щель видны конные сипахи,  тесно окружившие четыре
стены  ограды.   Они,   наоборот,   кричат,   что   охраняют  Моурав-пашу  и
начальников-гурджи по повелению везира и никого не допустят к воротам.
     Долго  молчал  Саакадзе.  Он  разгадал  разбойничий  план  Хозрев-паши:
уничтожить сильного  соперника  и,  чтобы  избежать  мести  и  разглашения в
Стамбуле злодейства,  заодно истребить всех грузин. "Увы, доверчивый Келиль,
своими доводами ты усыпил присущую мне осторожность".
     - Вот,  друзья,  - сказал Георгий, - прошли мы путь витязей, а погибаем
от червяка.  Если бы сразу умыслил башибузук Сераля покончить с нами, сонных
убил  бы.  Думаю  -  решил  истязать.  -  Он  с  затаенной болью взглянул на
Автандила и рванул цепи, но тщетно. Туги медные браслеты.
     Как мало напоминал звон цепей мелодичные перепевы колокольчиков Токета.
     Безмолвствовали "барсы",  -  стыд  будто сжег  все  слова:  как  глупые
амбалы, попались... попались в своем доме, на своем пиру.
     Снова зловеще лязгнул засов. Вошел другой турок, с нелепо болтающейся в
ухе серьгой.  Бесстрашный Ростом отшатнулся:  по  топору за кушаком он узнал
палача,  "Барсы"  смотрели на  него  с  презрением,  страшные даже  в  своей
беспомощности.  Палач,  глядя  исподлобья,  молчал:  жадно  оценивал богатые
одеяния - плату за то удовольствие, которое он доставит везиру.
     "Значит,  все до одного изменили?!  -  недоумевал Георгий. - А разве не
клялся Келиль-паша в вечной дружбе?  А Ваххаб-паша?  А десятки других пашей,
начальников орт?  А сотни беков,  капуданов од? Что же произошло?! - Георгий
вздрогнул.  -  А  может,  тоже  предательски захвачены?  Тогда  помощи ждать
неоткуда".  Саакадзе,  заметив,  как  алчно  бегают глаза  палача,  невольно
усмехнулся его  трезвым  мыслям  и  обещал  к  ряду  ценностей добавить  еще
изумрудную булавку.  Почетный служитель везира может взять эту редкость хоть
сейчас, если скажет правду: какой смерти будут преданы пленники?
     Обрадованный турок охотно и  красочно расписал,  что произойдет в  день
праздника гяуров -  воскресенье. Раньше храбрецам наполовину обреют головы -
вот так -  и в желтых кофтах,  с веревкой на шее -  вот так - поведут в сад,
где уже строится помост.  Там его помощники сдернут с них одежду - вот так -
и он сам тонким ножом - вот так - снимет с них кожу. Потом медленно им будут
отрубать руки,  ноги - вот так... Утро должно быть солнечным и благоуханным,
ибо,  во  славу  аллаха,  верховный  везир  и  приглашенные им  паши  решили
полюбоваться мастерством лучшего палача Токата.
     Взглянул Саакадзе на помертвевшего Автандила, на потрясенного Элизбара.
А  вот Папуна даже не изменился в  лице,  и  дорогой Дато думает не о  своих
муках,  а о позоре Моурави...  Позора надо избежать! Надо найти спасительный
выход!..  Надо!..  Сегодня вторник...  Жизни еще  четыре дня.  Почему медлит
разбойник? Значит, чего-то опасается.
     - Не знаешь ли, правоверный, почему медлит предатель Хозрев?
     Бережно спрятав изумрудную булавку,  палач вздохнул:  его  дело  рубить
головы,  а дело везира платить ему. Но нет истины, кроме истины. Так говорит
Хозрев-паша.  Почему хан Саакадзе решился на тайный сговор с  шахом Аббасом?
Один купец-мореходец выдал в  Самсуне сипахов,  тех,  что по  приказу гурджи
Саакадзе сопровождали лазутчика шаха  Аббаса.  Разве  султан  мало  возвысил
Моурав-пашу? Или янычары не повиновались его слову? Вот и теперь ропот пошел
в Токате.  Все, кто был с гурджи-Моуравом на войне, требуют его освобождения
и  открытого суда:  "Пусть  Моурав-паша  сам  скажет  правду,  иначе  трудно
верить".
     Тут  вовремя верховный везир успокоил орты  янычар-сипахов,  чьи  шатры
расположены возле западных и восточных ворот.