м путям  Азии  и  Европы
караваны,  плывут  над  зыбкими  песками пустыни песни  меди:  динь-дзилинь,
дзинь-диликь.  Выплывает из желто-синей дали хор неземных существ, доносится
таинственный перезвон,  манят призрачные озера,  ажурные мечети,  изумрудные
сады.
     Но  караван-баши  не  сворачивает верблюдов к  соблазнительной прохладе
озер,   знает:   видения  эти   -   шутки   скучающего  шайтана.   Величавый
вожак-верблюд,  ведя  за  собою караван,  отворачивается от  обманчивой тени
садов, - он изучил повадки знойной пустыни: соблазнять доверчивых путников и
потом вместо прохлады являть взору раскаленные холмы.
     О правоверные, бойтесь горечи обманутых надежд! О верблюды, не следуйте
глупостям правоверных,  ибо  всегда  останется виновным тот,  кто  в  тишине
прошел стороной.  Вот  почему вожак из  века в  век водит за  собой вереницу
верблюдов.  И в знак отличия у него от головы к седлу, среди цветных кистей,
колышутся ярусы бубенцов и колокольчиков: дилинь-дзинь, дзилинь-динь.
     Так из века в век приближаются караваны... Удаляются караваны!..
     Не подобна ли кораблям пустыни многоликая судьба? Кто может предугадать
ее  поклажу?  Кого обогатит она?  Кого обеднит?  Кто потеряет жизнь?  А  кто
найдет ее? Судьба! Она вездесуща, она изменчива, она беспощадна, она следует
по всем путям и перепутьям жизни!..
     Токат! Город мечетей, город фанатиков, город немыслимых суеверий, город
жестоких  расправ,   город  мелодичных  колокольчиков.  Не  сюда  ли  спешит
неумолимая  судьба?   Не   ее  ли  встречают  звонким  переливом  бубенцы  и
колокольчики?
     Бубенцы -  душа Токата.  Они звенят на ногах танцовщицы, на тамбуринах,
на колпаке бродячего факира, на дверях молчаливых и мрачных домов. Звенят...
звенят...  звенят,  напоминая  о  прошлом,  утверждая  настоящее,  предвещая
будущее!
     Есть в Токате поверье: когда в город въезжает человек с черным сердцем,
бубенцы и  колокольчики на  миг приобретают черный оттенок и  лишаются своей
мелодичности.
     Но кто может определить этот миг, исчезающий, как пушинка, скоротечный,
как тень?
     Токат!  Шумны и  суетливы в эти дни базары в нем!  Спешат в распахнутые
ворота  караваны с  филигранными изделиями лазов,  с  мареной,  с  турецкими
коврами из Смирны,  с  розовым маслом из страны болгар,  с сырым хлопком,  с
изюмом Измира,  с зернами сезама и сладкими рожками,  с пушистыми шкурами из
Русистана, с коконами из страны Золотого Руна, с шафраном из Зафаран-Болы, с
лакрицей из  Греции,  с  шелковыми тканями  Индостана,  с  отборными плодами
Афганистана и  фарфором Поднебесной империи.  Спешат с  грудами медной руды.
Спешат с окрашенной и набивной бумажной тканью.
     И  как  можно не  торопиться,  если  судьба сулит наживу?  Разве войско
анатолийского похода не заполнило Токат? Разве вдоль стен города в несколько
рядов не тянутся шатры,  расходясь раструбом возле городских ворот?  И разве
не сказано: где звон оружия - там и звон золота.
     Гул перекатывается возле серединных западных ворот. Здесь расположилась
буйным станом семьдесят первая ода Самсумджы,  обычно в Стамбуле надзиравшая
за охотниками с  меделянскими собаками в  дни султанской охоты за медведями.
Капудан Ваххаб-паша -  любимец султана и сторонник Непобедимого.  Вот почему
его  янычары нетерпеливо ждут Моурав-пашу.  Он  должен помочь им  превратить
Багдад в  обложенного медведя.  На  шесте около шатра Ваххаб-паши  -  значок
Самсумджы: на желтом поле черная собака, оскалившая пасть и поджавшая хвост.
     Рядом  с  Самсумджы войсковые шатры  оды  Джебеджы,  первой,  третьей и
пятой. Их капудан, Джянум-бек, щеголяет в чалме, повязанной белой кисеей. Он
главный по эту сторону стен Токата и  хочет стать главным по ту сторону стен
Багдада.  И  потому его  янычары ждут  Моурав-пашу.  Гурджи должен помочь им
опутать Багдад белой кисеей, как жертвенного барана. Возле шатра Джянум-бека
- значок Джебеджы: на розовом поле под пальмой лев с высунутым языком.
     Поодаль желтеют шатры оды  Чериасы семнадцатой.  Их  право ставить свои
шатры перед шатром султана,  и,  когда султан в стане,  он не может пройти в
свой шатер, минуя их. Тогда янычары Чериасы становятся по сторонам, приложив
руки к  груди.  Но сейчас нет с  ними "средоточия вселенной",  и они ждут...
Моурав-пашу. Он должен дорогой наживы привести их в Исфахан, где они втопчут
в  грязь "льва с мечом в лапе и солнцем на спине".  Возле шатра их капудана,
Незир-бека, - значок Чериасы: на красном поле серебряная лестница; она ведет
к раю.
     Несколько  впереди  линии  шатров  оды  Зембетекджы восемьдесят второй.
Янычары  этой  оды  славились  меткой  стрельбой из  самопалов,  сейчас  они
вооружены мушкетами и стремятся первыми захватить пятый трон шаха Аббаса. Их
капудан,  Тахир-бек,  мечтает о регалиях янычар-агаси, и поэтому его стрелки
ждут  Моурав-пашу.  Он  приведет их  к  сокровищнице Сефевидов.  Возле шатра
Тахир-бека  -  значок Зембетекджы:  на  зеленом поле  рука с  растопыренными
пальцами. Хищная рука!
     Поздняя осень.  Воды в Ешиль-Ирмаке прибыло,  она уже не грязна,  как в
дни августа,  и не прогрета солнцем.  И войск вокруг Токата все больше.  Вот
через близлежащий городок Зиле,  нарушив ярмарку двух тысяч купцов, проходит
кавалерия сипахов  -  гордость Мурада  IV,  "дети  богатства" -  под  шестым
знаменем. На арабском скакуне гарцует их удалой начальник Рамиз-паша.
     Подходят и  орты  корпуса топчу "Артиллерист",  гордо распустив знамя с
изображением пушки и ядер.  Пушкари беснуются,  переругиваясь с тележниками,
захватившими  их  площадку.   Фаиз-паша,   начальник  пушкарей,   с   трудом
восстанавливает порядок.