В полдень стан жужжит, как растревоженный улей.
     Снуют  янычары в  пестрых кафтанах с  пуговицами из  черного дерева,  в
причудливых  касках  с  перьями.  Распоряжаются  чауши  в  красных  суконных
нарядах,  подпоясанные золотым кушаком. Звякают ятаганы в ножнах, обсыпанных
драгоценными камнями,  и  в  простых металлических,  торчат  из-под  кушаков
стволы пистолетов, рукоятки ножей. Лошаки подвозят багаж. Отгораживают место
для  запасов пороха.  В  мясном ряду свежуют телят и  вешают их  на  крючья.
Сменяются часовые  возле  сундуков  с  казной,  небрежно  откинув  за  плечо
колчаны,  полные стрел.  Волокут мешки с  отборным рисом.  Из  загонов гонят
баранов.  На телегах провозят ядра.  Ревут верблюды.  Ржут кони.  Орут люди.
Несусветный гомон. Пахнет потом, дегтем, бараньим жиром, смолой...
     И  внезапно,  как  гром  среди  синего  неба,  издали  раздаются  удары
барабанов,  раскаты бори,  звуки литавр.  Янычары прислушиваются, несется от
орты к орте слух: прибыл Моурав-паша, орел Эрзурума!
     Что  толку  в  молве?  К  серединным западным воротам Токата  подскакал
окруженный охраной передовой всадник - Абу-Селим-эфенди, в кафтане багряного
цвета,  в шлеме,  обмотанном разноцветной шалью, с блестящими талисманами на
руках и цепью на груди, с ханжалами за красивым широким поясом. Круто осадив
жеребца,  нервно дрожащего под чепраком с кистями, он метнул быстрый, взгляд
из-под черных бровей и торжественно провозгласил:
     - Во-славу  аллаха!  Приближается сердар-и-экрем  -  ставленник султана
славных султанов в Анатолии Хозрев-паша!
     Приветственные возгласы не обманули Абу-Селима.  Он своим тонким слухом
уловил потаенный ропот.  Так было от Самсуна,  где кончился морской путь, до
Токата.  Войска  анатолийского похода  признавали  своим  сераскером  только
Моурав-пашу  и  терпели верховного везира как  неизбежное зло.  О,  с  каким
удовольствием он шепнет об этом везир-паше! Долго ли ему, эфенди, скрываться
от  хищных  "барсов"?   Хозрев-паша  говорит:  "Не  долго",  но  еще  строже
повелевает не показываться на глаза "барсам". О аллах, это ли не унижение?!
     Сипахи сводного караула вмиг  очутились на  конях и  тревожными криками
подняли орты.  Пристегивая на  ходу к  поясу ятаган,  Тахир-бек  тихо сказал
Джянум-беку:
     - Олду аладжак, кырылды наджак!
     Янычары выстраивались по обочинам дороги.  Вдали, на светлом фоне неба,
показались пять бунчуков, отбрасывающих зловещие тени.
     Ваххаб-паша подал знак.  Конные барабанщики взмахнули толстыми буковыми
палками,   опустили  их   с   размаху  на  сардарнагары  (бубны)  и   выбили
торжественную дробь встречи.
     Возле  закрытых дверей домов  Токата чуть  дрожали в  бледных солнечных
лучах большие колокольцы. Кто знал, какого оттенка были они?
     Орты  анатолийского  похода  стекаются  в  Токату.  Немало  их  пока  в
прибрежных  Зонгулдаке,   Инеболу,   Бафре.   И   всюду  янычары  и  сипахи,
военачальники и  строевые  продолжают  восхвалять Моурав-пашу,  в  песнях  и
изречениях увековечивая его успех в Сирии,  Ираке и Восточной Анатолии.  Это
становится нестерпимым.  Он,  Хозрев,  верховный везир,  со  всем пылом стал
сочинять  доносы  на  Георгия,  сына  Саакадзе,  и  со  скоростными  гонцами
направлял их один за другим в Стамбул султану. В Бафре он наконец получил от
Мурада первый ответ  -  хатт-и-шериф.  Развернул его  торопливо,  жадно и...
позеленел.  Падишах отказывался верить  в  тайные  переговоры Моурав-паши  с
шахом  Аббасом,  якобы  обещавшим за  Багдад отказаться от  Тбилиси.  Султан
славных султанов советовал своему главному везиру побольше думать о  победах
и  не  мешать трехбунчужному гурджи стремиться мечом и  умом завладеть пятым
троном шаха Аббаса.
     Накаленный до предела,  словно кусок меди в печи,  прибыл Хозрев-паша в
Самсун.  На рейде стояли корабли Мамеда Золотой Руки. Кораблевладелец внушал
подозрение,  и  фелюги его  запылали,  как горсть соломы.  Обогнув огромный,
низкий,  поросший лесом  вынос-дельту реки  Кызыл-Ирмак и  прорезав широко и
далеко  уходящую в  море  полосу  мутной  речной воды,  он,  сардар-и-экрем,
высадился на берег, где стали на постой сипахи Хамида и Эсади.
     Эти  однобунчужные паши громогласно заявляли,  что  готовы следовать за
Моурав-пашой  не  только  в  пасть  "льва  Ирана",  но  и  в  кувшин джинна.
Одиннадцать беков не  отступили от  желаний своих пашей.  Они смеялись.  Над
чем?  Не  иначе как  над  неудачей верховного везира добиться у  "средоточия
вселенной" права на гибели Моурав-паши.
     Что стоит свирепость,  если ее  нельзя утолить?  Но каждому цветку свой
день.
     И Хозрев-паша определил день...
     Он  ехал мрачный,  словно закутанный в  черную тучу.  На  правом берегу
Абу-Селим, скользкий, как мокрый камень, подвел к нему чернобородого Рагиба,
соперничавшего на Черном море с Мамедом Золотой Рукой.
     Мореходец воскликнул "Селям алейкюм!",  словно переломился надвое перед
верховным везиром,  и,  вообразив себя пауком,  а Мамеда Золотую Руку мухой,
стал плести паутину.
     Хозрев-паша повеселел.  Он узнал,  что двое сипахов,