ал.  Зулейка,  она была там, так закричала: "Скорей зови палача,
пусть выколет ей  оба глаза!  Как дерзнула напомнить о  своей крови?!"  Сэм,
беснуясь,  ринулся в  покои Лелу,  за ним Зулейка.  Я тоже поспешил за ними,
хотя уже полезнее было вспомнить о скоростном верблюде.
     Из глаз Мусаибе текли слезы.  Голова царственной Лелу, успевшей принять
яд,  покоилась у него на коленях.  "Как смел ты допустить такое?! - закричал
Сэм-шах,  уже присвоивший имя Сефи. - Умрешь в страшных муках!" Тогда Мусаиб
встал и сложил руки на груди:  "Твоя воля для всего Ирана священна.  Я много
видел почета и  доверия,  и  мне после ухода моего повелителя,  шаха Аббаса,
делать на земле нечего. Но, свидетель аллах, я поклялся, - тут Мусаиб взял в
руки  коран,  -  что  сам  похороню царственную Лелу.  Аллах видит,  клятва,
которую я дал любимой жене "льва Ирана",  должна быть исполнена. И выслушай,
молодой шах,  верного слугу:  без желания аллаха ни  один волос не  упадет с
моей головы".
     Тут Сэм-шах передернулся от злобы и  покинул обитель печали,  а Зулейка
метнулась  к  ларцам  Лелу,  но  Мусаиб  не  допустил  ее:  "Завтра  успеешь
обогатиться!"
     - Эрасти!  -  крикнул Саакадзе.  -  Передай беку  сипахов -  через  час
выступаем! Подготовь к походу и наших коней! Продолжай, хеким Юсуф!
     - Когда настала ночь,  я пробрался к старшему евнуху: "О Мусаиб, ты при
шахе Аббасе был  сильным и  много плохого мог сотворить.  Пророк подсказывал
тебе,  и  ты  сотворил больше хорошего.  И  меня  ты  всегда хвалил великому
Аббасу.  Настал срок отблагодарить тебя.  Вот индусский яд, прими - и уснешь
спокойно.  Знай, завтра палачи на Майдане-шах сдерут с тебя кожу, ибо новому
шаху  выгодно,  чтобы весь  майдан знал,  что  ты  отравил царственную Лелу,
замыслив похитить ее  драгоценности".  Выслушав,  Мусаиб подарил мне  двести
туманов и  два  изумрудных браслета для  моей жены и  вынул из  мешка восемь
ларцов, наполненных драгоценностями, накопленными им за долгую службу у шаха
Аббаса, их он передает маленькому Сефи.
     Потом,  наполнив чаши шербетом,  предложил выпить за самое хорошее - за
память  о  светлой Лелу,  скрасившей его  жизнь.  Яд  тоже  у  меня  взял  и
посоветовал мне бежать из Исфахана,  ибо кровожадный Сэм уничтожит всех, кто
был предан шаху Аббасу. Я обещал подумать. А наутро Давлет-ханэ закипел, как
смола в  котле,  ибо на рассвете палачи не нашли Мусаиба в гареме.  Обыскали
Исфахан, много евнухов всполошили, но Мусаиб словно растворился в воде или в
воздухе.
     - И тебе, Юсуф, пришлось бежать из Исфахана?
     - Пророк свидетель,  пришлось,  ибо Мусаиб угадал: Сэм-шах начал рубить
головы всем, кого заподозрил в сочувствии царственной Лелу.
     "Барсы" скупо обменивались словами,  не  в  силах отделаться от наплыва
разноречивых чувств. Саакадзе поинтересовался:
     - Где хочешь скрыться, ага Юсуф?
     - Вам можно сказать: в Константинополе, у моего друга, тоже хекима...
     - Женатого на сестре четочника Халила? Так?
     Саакадзе встал;  приложив ладонь к  глазам,  он  стал следить за сбором
орты сипахов. Там уже играла бори.
     - Вот что,  ага Юсуф,  -  решительно повернулся Саакадзе к лекарю,  - я
облегчу твое пребывание в Константинополе.  Ты прибудешь в Сераль как тайный
гонец от меня. Известишь "средоточие мира" о смерти шаха Аббаса, а также обо
всем  тобою виденном.  Припав к  стопам "падишаха вселенной",  скажешь,  что
покинул  Исфахан  ради  Турции,  где  решил  врачевать  всех  страждущих.  А
жестокого  Сэма-шаха,  который  испоганит благородное имя  Сефи,  лечить  не
намерен.  Такое придется по душе и  султану и пашам.  Кто знает,  может,  со
временем ты станешь хекимом Мурада, повелителя османов.
     - Да будет,  Непобедимый,  над тобою милость аллаха! Ты возродил во мне
желание радоваться жизни, ибо, если так, я сумею после войны переселить свою
семью в Стамбул. Когда в путь отпустишь, Непобедимый?
     - Сейчас.  Необходимо тебе  поскорее  миновать  Токат.  Здесь  на  всех
дорогах уши  и  глаза верховного везира.  У  него  пять бунчуков и  свирепый
характер.  Торопись. В Стамбуле раньше предстань перед Осман-пашою. И еще: я
дам тебе в провожатые преданных мне двух сипахов.  Смотри, будь осторожен. В
путь!
     Оседланные кони уже нетерпеливо били копытами возле шатра, где высились
на высоких древках три красных бунчука.
     Перед тем как опуститься в седло,  лекарь дал клятву на коране,  что он
точно выполнит секретное поручение Георгия Саакадзе, служить которому отныне
считает для себя наградой аллаха.
     По приказу Саакадзе сипахи должны были проводить хекима Юсуфе в  Самсун
и тем устроить на один из кораблей мореходца Мамеда Золотой Руки.
     Улеглась пыль за ускакавшими всадниками.  Близился заход солнца, и чуть
потемнело безоблачное небо.  Наступило затишье,  очертания дальних гор стали
мягкими, и над ними робко замерцала первая звезда.
     Новый раскат бури нарушил очарование.  И  вновь помчались вдаль Георгий
Саакадзе, верные "барсы", а за ними в конном строю орта сипахов.
     И словно на крыльях рока пронеслись три угрожающих бунчука,  пролагая в
воздухе незримую тропу в Токат, город мелодичных колокольчиков.


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

     Токат!  Город  оранжевой полутьмы,  внезапно спускающейся со  скалистых
высот.
     Токат! Город мелодичных колокольчиков и звонких бубенцов. Они рождаются
в недрах руд, в горах, с трех сторон окружающих городские стены.
     Полуобнаженные  токатцы  кирками  и   ломами  извлекают  груды  руды  и
сваливают в  медноплавильные ямы.  Горит древесный уголь,  рокочут подземные
силы, валит черно-бурый дым.
     Из  века  в  век  проходят по  древним  торгов