ет себе и... мне!"
     Едва Хозрев-паша начал издалека, в витиеватых выражениях приближаться к
приготовленной речи,  как  Осман-паша одобрительно закивал головой,  радуясь
осенившей  его  мысли:  "Я,  кажется,  сегодня  подброшу  хвастливому петуху
голодную собаку", - и блаженно заулыбался.
     Уловив насмешку в  дерзком взгляде Осман-паши,  верховный везир  слегка
смешался.  Осман  поспешил безмятежно,  но  заметно  только  для  верховного
везира,  зевнуть.  К ужасу своему,  Хозрев-паша зевнул во весь рот,  неловко
прикрыв его  ладонью.  Паши-советники беспокойно заерзали.  Султан брезгливо
взглянул на  обрюзгшие щеки Хозрева,  покрывшиеся ярким румянцем,  верховный
везир,  заметив  неудовольствие султана,  потерял  нить  заготовленной речи.
Осман-паша подмигнул и будто поспешил на выручку:
     - Покровитель и  обладатель святого Иерусалима,  султан султанов,  будь
милостив,  как пророк...  Хозрев-паша утомлен длинным путем. Он не спал и не
ел.  Похвальное  желание  его  донести  поскорей  до  твоих  жемчужных  ушей
радостные известия о победах достойно подражания.  И я,  второй везир, сочту
за высочайшую награду сказать то возвышенное,  что принес к  твоим священным
стопам первый.
     Вынужденный отдать  высокий пост  верховного везира  Хозрев-паше,  мужу
своей  настойчивой  сестры  Фатимы,  султан,  питавший  уважение  к  мудрому
Осман-паше, сейчас обрадовался, что им нарушен обет молчания.
     - Я, тень аллаха на земле, удостаиваю тебя вниманием.
     Одновременно везиры и советники,  не отрывая взгляда от султана, слегка
повернули головы в  сторону Осман-паши,  голос  которого уже  шелестел,  как
шелк:
     - О блистательных победах, одержанных Моурав-беком над туполапым "львом
Ирана",  ты  уже извещен,  о  султан султанов!  Но о  главном проницательный
Хозрев-везир,  по совету своего умного советника,  решил поведать сам,  ибо,
уподобясь знаменитому сказочнику Кыз-Ахмеду,  он  обладает даром  волшебного
воображения.   А  слова  верховного  везира  подобны  корзине,  плывущей  по
Мраморному морю между высушенной рыбой и бочкой золота.
     Султан поощрительно приподнял левую бровь. Румелийский казаскер - глава
судей  для  Европейской Турции  -  тут  же  приподнял правую.  Осман-паша  с
воодушевлением продолжал:
     - Султан славных султанов! Георгий, сын Саакадзе, - карающий огонь.
     В  Месопотамии,  на поле Керкукском Моурав-паша сразил полководца шаха,
Карчегей-хана...  Десять тысяч персов перестали ощущать разницу между землей
и  небом.  О  приведении  в  покорность  двухбунчужным Самсуна  ты,  падишах
вселенной, уже извещен. Не замедлил Моурав-паша вновь водрузить над мятежным
Эрзурумом зеленое знамя с полумесяцем. Своевольный Абаза Эрзурумский бежал к
своим   покровителям,   ханам   Персидского   Курдистана.   В   справедливой
благодарности тебе,  тени аллаха на  земле,  гурджи-паша склонил к  подножию
трона османов вождей Сирии,  подстрекаемых лазутчиками шаха Аббаса,  о  чем,
восхищая  блистательный Стамбул,  поют  песни  янычары.  А  молодые  паши  -
машаллах!  -  восхищаются его храбростью и  умением умножать победы в  честь
султана Мурада,  "средоточия вселенной" и "убежища мира".  Сейчас,  наверно,
верховный везир отдохнул и, если милостиво разрешишь, лично передаст просьбу
Моурав-паши  к  тебе,   падишаху  вселенной:  позволить  ему,  рабу  султана
султанов,  подтянуть к  Токату свежие конные и пешие орты и там снарядить их
для вторжения в Южный Иран. Во имя аллаха Моурав-паша огнем и мечом проложит
дорогу своим двум бунчукам...
     - Трем! - проговорил султан.
     - ...трем бунчукам и  добудет пятый трон!  Он,  по  словам Хозрев-паши,
клянется,  что только так завершит войну: Турции - розы Шираза! Ирану - шипы
Стамбула!
     Чуть  приподняв веки,  Мурад  взглянул на  верховного везира -  торчала
остроконечным клином бородка,  беспокойно бегали глаза  -  и  с  отвращением
подумал: "Шайтан в образе мужа моей небрезгливой сестры готов наброситься на
хитроумного Осман-пашу.  И набросится".  Придав лицу бесстрастное выражение,
султан проговорил:
     - Выслушанная  речь  поистине  в  меду  и  перце  варилась.  Продолжай,
Осман-паша, крутить ложку. Жизнь твоя неприкосновенна.
     Притворно не  замечая зависти и  испуга пашей-советников,  Осман-паша в
знак благодарности приложил ладонь ко лбу и сердцу:
     - Прибежище справедливости,  султан  султанов,  средоточие победы!  Мой
взор улавливает блаженный покой на лице Хозрев-паши. Не засахарит ли он слух
твоих советников рассказом о яростной схватке Моурав-паши и его гурджи-беков
у  Гюзельдере с  курдской конницей,  ринувшейся на  выручку Абаза-паше?  Мой
гонец клялся на коране,  что от меча Георгия,  сына Саакадзе, кровь текла до
стен Каракесе.  В  знак этой битвы Моурав-паша просит тебя милостиво принять
саблю Иогур, отбитую им у курдского хана и привезенную Хозрев-пашой.
     Верховный везир перекосился от злобы, но промолчал.
     Мурад  подал знак,  начальник балтаджи внес  на  зеленом шелке саблю из
черного булата с  львиными головами на  рукоятке.  Будто  из  львиной пасти,
выхватил султан из красных ножен великолепный клинок. Золотыми буквами горел
на  нем  персидский стих:  "Порази начальника наших  притеснителей!"  Султан
бросил на  Хозрев-пашу взгляд,  означавший:  "Не ты ли?"  Но верховный везир
напоминал нахохлившегося петуха, и султан беззвучно рассмеялся.
     Еще долго бы  Осман-паша веселил султана за счет верховного везира,  но
султан  вспомнил,  что  Хозрев-паша  проделал  тяжелый  путь  и  заслуживает
приятного кейфа.  П