второй
городской источник  и  через  ворота  Эрзурума выехали  на  большую  дорогу,
вившуюся у подошвы Топ-Даг.
     Моурави  спешил  обследовать  четыре  естественных,  пролегающих  через
высоты,  прохода,  которые Абаза-паша,  предводительствуя курдской конницей,
мог использовать, чтобы ворваться в утраченную им твердыню Эрзурума. Как был
встревожен верховный везир,  срочно  направляя Георгия Саакадзе в  Эрзурум с
приказом  немедленно  пресечь  дерзкую  попытку  низложенного правителя.  Но
сейчас самый восточный из проходов Агзи-Ачик -  "Рот его раскрыт" - оказался
безлюдным.  Военачальники доехали  до  самых  селений  в  Текмане  и,  кроме
пастухов, перегонявших отары овец, никого не обнаружили.
     Повернув  круто  на  запад,  "барсы"  достигли долины  Абдурахман-Гази,
названной так по имени святого мужа,  о котором предание говорит, что он был
знаменосцем пророка.  Здесь  словно  почили века.  Сурово высились горы,  на
некоторых  вершинах  под  ярко-синим  небом  белел  снег,  изредка  с  гулом
скатывались камни. Не было здесь ни Абаза-паши, ни его башибузуков.
     Не задерживаясь,  Моурави повернул к Паландекен и проскакал с "барсами"
сначала вдоль  восточных скатов котловины,  а  затем  вдоль западного склона
пика. Вместо вооруженных курдов встретился лишь мирный караван, перевозивший
табак из  Трабзона.  Водители верблюдов при  виде  двух бунчуков почтительно
прикладывали ко лбу и сердцу точно вылитые из бронзы руки.
     Не  снижая  скорости,  военачальники поскакали к  четвертому,  наиболее
западному,  проходу Кирк-Диермен -  "Сорок мельниц".  Здесь  жители выносили
двухбунчужному паше Георгию Саакадзе и его гурджи-бекам молоко, мед, плоды и
хлеб.  Но на вопросы:  "Не слышали ли топота конницы?  Не видели ли бунчуков
Абаза-паши?" - отвечали: "Нет".
     Так  Моурави и  "барсы",  прочесав ущелья вокруг Эрзурума,  подъехали к
Керемитлу-Даг,  укрепленному холму  с  юго-западной стороны городской стены.
Они  были  мрачны,  ибо  разгадали до  конца коварную игру  Хозрев-паши:  он
нарочно задержал скутарийскую орту янычар,  ибо не  было необходимости в  ее
переброске, - опасность появления Абаза-паши у стен твердыни была мнимой, ее
выдумал  сам  Хозрев-паша  для  того,  чтобы  спровадить Георгия  Саакадзе и
"барсов" в Эрзурум и там их как можно дольше держать вдали от битв, надеясь,
что   они  уподобятся  индийскому  мечу,   ржавеющему  от   продолжительного
пребывания  в  ножнах.  Этот  ограниченный умом  придворный,  вымогатель  со
свойствами палача,  выпестованный заносчивостью и сладострастием,  бездарный
сераскер,  не  способный самостоятельно взять  ни  одну  солидную  крепость,
задался  единственной целью  -  приписывать себе  все  победы,  одержанные в
Анатолии Георгием Саакадзе,  и  завладевать всеми трофеями,  которые "барсы"
намеревались сдавать по спискам "начальнику денег империи".
     В обход замыслам верховного везира надо спешить в Токат, где собираются
отборные орты второго похода на юго-западные земли воюющего Ирана.
     "Скорей в Токат! Скорей!"
     Но как часто на развитие военных действий влияет слепая стихия.
     Внезапно в  Месопотамии хлынули ливни,  словно ударили по  земле тысячи
сабель, превращая ее в грязное месиво, заполнившее огромное пространство.
     Русудан благословляла Тигр  и  Евфрат,  угрожающе поднявшиеся,  готовые
поглотить в пучине наводнения целые вилайеты. Реки оттягивали войну.
     Хозрев-паша уже оставил Скутари и направлялся в серединную Анатолию - в
Токат,  о  чем  сообщил  прибывший из  Скутари гонец.  Дороги  сражений были
окончательно размыты, об этом сообщил гонец, прибывший из Адыямана.
     Так  проходили дни,  полные ожидания и  тревоги.  Дули  сквозные ветры,
нагоняли снежные тучи,  наваливающиеся на высоты. Приблизилась зима. Моурави
поднимался на  угловые полукруглые башни цитадели,  усиленной по  его совету
крепостными мушкетами,  запаливаемыми фитилем,  зорко вглядывался в даль. Но
ничего не нарушало спокойствия Эрзурума.  Лишь с двух минаретов Чифте Минарэ
доносился протяжный призыв муэззина: "Алла! Алла!"
     Здесь,  в  суровом  краю,  замкнутом между  реками  Араксом и  Западным
Евфратом и  хребтами Акдаг и  Паландекен,  линии гор уже сменяли желто-серый
наряд на  иссиня-белый.  Снег все ниже и  ниже стелился по  отрогам,  как бы
отсекая дни осени,  на которые Саакадзе возлагал столько надежд. Внезапность
действий на  подступах к  Ирану и  в  его юго-западных провинциях помогла бы
Саакадзе окончательно избавиться от  опеки верховного везира,  и  наоборот -
замедленность этих действий способствовала Хозрев-паше беспрерывно за спиной
Моурави строить против него козни.
     Саакадзе  терпеливо выслушивал предсказателей погоды.  Они  таинственно
ударяли палочкой по синим шарам,  подвешенным к  медному обручу,  раздавался
мелодичный  звон,   потом  бормотали  себе  под  нос:   "Аз-гары!  Маз-ыргу!
Гур-ыр-маз!" и объявляли: "Солнце будет!"
     Но возвращались гонцы,  посланные Георгием Саакадзе и к озеру Гельджюк,
и  к  горам Восточного Тавра,  и  к верховьям Батман-сую,  и сообщали:  "Нет
солнца!"
     Саакадзе стискивал зубы, словно боялся, что из груди его вырвется стон.
Он  в  бессилии  обращал  свой  взор  к  небу,  но  оно  было  равнодушным и
бесцветным. "Барсы" готовы были последовать за ним в сторону Битлиса, обойти
озеро Ван и  оттуда прорваться к Ирану.  Но что могут сделать сорок клинков,
если они даже молниям подобны?  Нужны были орты янычар и сипахов,  огромное,
великолепно  снаряженное  войско,   готовое   вступить  в   большую   войну.
Месопотамия  захлебнулась в  потоках  грязи.  Орты  накапливались в  Токате.