зывая повару:  "Покупай на  базаре не  очень много.
Ненадолго здесь".
     И Вардан утешал:  "Ненадолго". И все же тяжело расставались с преданным
купцом,  который  после  наведения в  доме  полного  порядка  решил  наконец
распрощаться с домом Моурави.
     - Кто знает,  дорогой Вардан,  - почти прошептала Русудан, - встретимся
ли скоро... Пусть пречистая дева хранит твою семью!..
     Вардан обронил при  выезде из  ворот платок.  Пес  Баз  подхватил его и
долго носился с ним по двору.
     Дом как-то сразу затих.  Ни песен, ни плясок, ни громкого разговора, ни
шумного ржания коней.  Лишь  Иорам  каждое утро  со  слугою ездил  к  речке,
протекающей по ущелью в  пределах города,  купать коня,  да старый садовник,
скорее по привычке, подрезал цветы и убирал дорожки.
     Русудан и Хорешани единодушно решили показать гаремам,  что здесь им не
до веселья.  Посетив жен пашей и  эфенди и приняв ответное приветствие,  они
накрепко закрыли двери для праздного кейфа.
     Шли...  нет,  кто  сказал "шли"?  -  ползли дни,  серые,  однообразные.
Тянулись недели,  похожие, как близнецы. Месяц за месяцем проглатывали дни и
недели и сами бесследно растворялись среди холодных черных стен,  под небом,
залитым ослепительным светом солнца.
     И  внезапно...  в один из утренних часов,  когда ночной мрак только что
сполз со  стен  цитадели,  минаретов и  плоских крыш  и  растаял в  равнине,
пронзительное ржание коней вспугнуло тишину еще сонной улички.
     Не свершилось ли чудо?!  Торопливый стук копыт,  громкие,  нетерпеливые
приветствия,  удивленные возгласы,  скрип дверей конюшни!  И уже взбегают по
лестницам путники.  Им навстречу устремляются обитатели дома Моурави.  С лиц
их,  точно мановением волшебной палочки,  согнана печаль,  и уже нанизаны на
тонкие  пальцы  перстни,  звенят браслеты,  шуршат шелка,  сверкают радостью
глаза,  улыбка  расцветила  уста.  И  льются,  льются  слова,  восторженные,
красивые, ничего не говорящие - и говорящие все.
     Распахнуты ставни, врываются в окна полосы солнечного света, несутся из
окон песни,  вспыхивает спор и  тут  же  сменяется звоном чаш.  Сорок грузин
бушуют в  турецком доме.  И,  точно забыв о  том,  что  они здесь ненадолго,
носится Дареджан,  отчитывая повара за  не  совсем жирных каплунов,  за чуть
пережаренного барашка. Шныряет Эрасти по подвалам, выбирая вина, состязаются
Иорам с Бежаном на тупых шашках,  силится Иорам скрыть зависть, - ведь Бежан
был уже в сражениях.
     Но,  оказывается,  не был. Папуна, не обращая внимания на его вопли, не
отпускал мальчика от  себя.  И  они  издали  наблюдали за  боем,  заботясь о
стрелах, об остроте шашек.
     - Успеешь!  -  отвечал Папуна  на  жалобы  мальчика.  -  Не  за  Картли
сражаются.
     И  Дареджан взволнованно целует Папуну,  сохранившего ей  сына.  "Пусть
сражаться веселее, чем наблюдать со стороны, но... - И, оправдывая себя, она
тоже твердит: - За Картли с Моурави выступишь".
     А Русудан?  Она,  как всегда,  нежно обнимала всех "барсов", не выделяя
сына... Только Георгия она перекрестила два раза, как старшего...
     - Да  сохранит вас иверская божья матерь,  мои сыны!  Каждый новый день
приближает к нам дорогу, ведущую в Картли.
     - Только четыре полнолуния осталось, моя Русудан. Из двадцати четырех -
четыре! И за этот срок все, что я обещал султану, выполню.
     - А не обманет тебя, Георгий, султан, как обманул шах?
     - Не обманет,  Хорешани,  ибо такое не выгодно Осман-паше.  Надоело ему
тоже быть в  тени славы.  А  мое возвращение в Картли приблизит его к званию
верховного везира.  Тайного гонца  ко  мне  все  время  шлет,  своего брата,
который рассчитывает стать вторым везиром, когда Осман станет первым.
     - Да, все обдумано, - вздыхая, сказал Дато. - Это последнее сражение на
чужой  стороне.  Дальше будем  драться со  стороны Карса,  Еревана,  Ганджи.
Выходит, в Картли должны вернуться.
     Но  сколько  дорог  и  троп  суждено  было  еще  пройти  Моурави и  его
самоотверженным сподвижникам,  прежде чем подойти к родным рубежам!  Сколько
дней  и  ночей  предстояло провести еще  в  походных шатрах,  на  запыленных
седлах,  перед бивачными кострами,  в сетках ливней,  в знойных пустынях и в
огне битв!
     На следующий день,  по расчету Саакадзе,  должна была прибыть в Эрзурум
Скутарийская  орта   янычар,   которую  Хозрев-паша  поставил  под   бунчуки
Моурав-паши.  Но  прошел день,  и  еще  два -  орта в  Эрзурум не  вступала.
Саакадзе собрал "барсов",  и порешили,  не дожидаясь янычар, самим выполнить
то,  что наказал им верховный везир,  дабы иметь возможность тотчас оставить
Эрзурум.
     Без  промедления были оседланы кони и  вынесены два  бунчука -  конские
хвосты,  выкрашенные красною краской.  Бей над беями, паша, начальствующий в
Эрзуруме,  убедил Георгия Саакадзе взять с  собою охранный отряд хотя  бы  в
триста ятаганов.  И  вот  заиграл ностевский рожок,  и  всадники в  турецких
доспехах,  поверх которых чернели косматые грузинские бурки, миновал