клекота хищных птиц,  ни  жужжания пчел,  ни  человеческих слов,
назойливых и докучных.
     Равнодушным движением он надевал темную чоху,  на ней зловеще искрилась
черная звезда,  и лишь в силу привычки двигался он, широко расправив могучие
плечи, поправляя потускневшие кольца усов и любезно отвечая на поклоны.
     А придворным представлялось:  перед ними гигант, олицетворение легенды,
в течение двадцати пяти лет тревожащий умы и сердца.
     И потоки лести,  сладкой до приторности,  беззастенчиво низвергались на
Саакадзе.  Он  привык  к  двуличию льстивых князей Картли,  но  имеретинское
княжество могло  по  праву  получить пальму  первенства за  искусство лжи  и
лести.
     Нетрудно  догадаться,  зачем  царь  Георгий  Третий,  возложив на  себя
зубчатую  корону,  унизанную жемчугом,  и  облачившись в  муаровый кафтан  с
золотым кружевом,  устроил пышное совещание князей совместно с духовенством.
Справа от  царя сидел католикос Малахия,  кутатели -  митрополит Кутаисский,
гелатели   -   митрополит   Гелатский,   архиепископы  Хонский,   Джручский,
Никорцминдский,  епископы,  архимандриты и настоятели. Слева двадцать князей
Нагорной Имерети и двадцать - Долинной.
     Но  нет,  не изменяет Георгий Саакадзе своему слову,  не льстится ни на
какие посулы. И потом... слишком тесно в Имерети даже усталому "барсу".
     А имеретины все убеждали, взывали к сокровенным чувствам, пророчили суд
божий, ссылались на законы земли.
     - Мудрый  Моурави,  ты,  как  хороший  искусник,  из  солнечных блесков
добываешь золото и  из лунных лучей -  серебро.  А разве имеретинское войско
для тебя не  то же серебро?  Не с  ним ли ты найдешь то золото,  что недавно
потерял?
     - Ты,  источник умственный,  просветил нас удивительными деяниями,  так
тебе ли не склонить сонм врагов к стопам своим?
     - Единый  бог,   безначальный  и  бесконечный,  неведомый  и  страшный,
неприступно в небесах обитающий,  - повелитель небесный и земной! Он взирает
на воинство свое!  Сын мой,  зачем искать у  нечестивцев то,  что предлагают
тебе братья во Христе?
     - Святой отец,  -  Саакадзе, как всегда, склонился перед католикосом, -
не  властен я  над  мыслями,  обуревающими меня.  Не  только священная месть
толкает меня в  погоню за бурей!  Нет,  не смею я использовать народ Имерети
для битвы, как верно ты определил, с нечестивцами сатаны.
     - А  разве  Леван  Дадиани,  пожелавший покорить Имерети  и  править ею
по-собачьи,  не менее достоин удара твоего меча?  - с укоризной сказал царь,
приподняв оправленный золотом жезл  так,  чтобы стал  виден резной на  камне
образ.
     - Царь царствующих изрек истину!  Утешь меня, возьми с войском моим под
свой покров!  -  вскрикнул Джоджуа.  - Пойдем на Левана, ослепленного злом и
корыстолюбием!
     - Присоедини и  меня  к  войску  своему!  -  проговорил пожилой  князь,
рисуясь благородной осанкой и  искоса наблюдая,  какое впечатление произвело
его великодушие на Саакадзе.
     И князья наперебой стали предлагать свои войска,  коней, запасы, но при
этом  сами  страстно жаждали  лишь  одного:  мечом  Саакадзе поразить Левана
Мегрельского и навсегда избавить свои владения от опасности.
     На  минуту Саакадзе померещилось,  что  он  в  Метехи и  бряцают своими
доспехами,  мечтая о мече Моурави, князья Картли, устрашенные новой угрозой:
"Вот князь Чиджавадзе -  чем  не  Квели Церетели?  А  почтительный Баадур не
похож ли  на  двуликого Джавахишвили?  А  Джоджуа?  О,  этот похож на десять
князей,  отмеченных одним  лицемерием!  И  остальным  мог  бы  дать  двойную
фамилию".
     Саакадзе  затаил  усмешку.  "Нет,  владетели,  Моурави  создан  не  для
сохранения замков, не для упрочения ваших устоев! Я ли ради получения от вас
войска для битвы с  врагами не  ублажал вас?  Я  ли  не обогащал ваших глехи
воинскими званиями?  Не возвеличивал ли ваши фамильные знамена в битвах?  Не
прославлял  ли  ваших  княгинь?  Как  видно,  правдива  пословица:  "Сколько
хищников ни корми, все в лес тянутся".
     "Колеблется  Саакадзе!"  -   так  превратно  истолковали  его  молчание
духовенство и князья Нагорной и Долинной Имерети и усилили натиск.
     - Добром помянем,  Моурави, непостижимое благочестие твое! - проговорил
митрополит Захарий и вскинул правую руку, как бы призывая в свидетели небо.
     - Разве не заметил ты,  Моурави, своим проницательным оком, - изогнулся
лисицей сорок восьмой князь,  сидевший слева, - как, поджав хвост, бежал при
одном твоем приближении Леван Дадиани?
     - В  Самегрело  произошло  большое  смятение!   -  подхватил  оживленно
Джоджуа.  -  Прискакав в  свой волчий дворец,  коварный властелин выкрикнул:
"Э-о,  мегрельцы! Готовьтесь: скоро царь Имерети совместно с Великим Моурави
на радостный пир нас призовут".
     Рассеянно слушал Саакадзе, в душе завидуя пастухам и охотникам, которые
бродят сейчас по  нагорным лугам и  в  лесной чаще.  Там ветер рыскает между
скалами и над пропастью вьется тропа, и цель ясна - как воздух, который хоть
пей из цельной голубой чаши,  опирающейся на грани вершин.  И  мечта об этом
усугубила духоту,  царившую в палате