перьями  выбивались  две  толстые  косы,  спускавшиеся до
конского хвоста.
     Хварамзе хотела напомнить и  княжне и Автандилу,  что ее прапрадед царь
Баграт IV  был женат на  Елене,  дочери греческого императора Романа Аргира,
поэтому  она  въехала  на  ристалище в  легкой  тунике  с  тисненым афинским
орнаментом,  из-под короны с  металлическим султаном спускалась белая вуаль,
изящно вскинутый плоский щит дополнял наряд.
     Шею  княжны обвивали рубины,  делающие человека мудрым.  Шею  царевны -
аметисты, камни волшебной силы: под ними тухнут горящие угли, как под струей
воды.
     По  сигналу начальника празднества наездницы трижды  потрясли копьями и
устремились к серединному кругу.
     Автандил невольно восхитился:  царевна вздыбила коня  и  ловко опустила
копье на медный шлем,  оглушив соперницу. Княжна в свою очередь подняла щит,
чтобы нанести удар, но Хварамзе мгновенно отразила щит щитом. Гром от ударов
скрестившихся копий вызвал рукоплескания.
     Кони вздыбливались, ржали, кусались, точно исход поединка касался и их.
Сверкали рубины и аметисты.
     Восторженные  возгласы  сопровождали  поединок.   Все   были  захвачены
увлекательным зрелищем.  У  одной  из  наездниц обломилось копье,  у  другой
оборвалось ожерелье,  и  на  траве,  словно  капли  крови,  блеснули рубины.
Хварамзе    одолевала    соперницу    -     дерзость    брала    верх    над
предусмотрительностью. Над рядами амфитеатра ширился радостный гул.
     Автандила же все больше томила скука,  он с  трудом боролся с  зевотой,
но,  боясь прослыть невежей,  счел уместным податься вперед в тот миг, когда
царевна,  на  полном  галопе  заканчивая круг  почета,  скакала  мимо  него.
Бледность покрыла ее щеки,  и она,  полная трепетного смущения, уронила свою
красивую головку на бурно вздымавшуюся грудь.
     А  сыну Саакадзе в это мгновение привиделась иная,  незнакомая девушка.
Она плавно опускалась к роднику,  неся на плече узкогорлый кунган,  и нежная
песня ее сливалась с притаенным журчанием ручейка...
     Шли дни один за другим, отмеривая странное, почти призрачное время.
     Хварамзе,   впервые  познавшая,   что  любовь  может  стать  источником
страдания, все чаще обращала умоляющие взгляды на Русудан.
     И вот в дремотном саду, спускающемся к берегу пенящегося Риони, Русудан
задушевно беседовала с сыном.  Слишком трудное дело...  Как коснешься другой
души? Но царевна так молила...
     - Мой мальчик...  Ты ведь знаешь,  не в моем характере напрашиваться на
откровенное признание... но...
     - Знаю, моя лучшая из матерей, о чем твоя беседа.
     - Тогда...
     - Разве царевна не замечает на моей куладже желтую розу?
     - Бывает, что на сердце не накинешь узду.
     Умолкли.  Тени легли под глазами Автандила,  и взор его был устремлен в
какую-то неведомую даль.  "Нет, не с Автандилом, - поняла Русудан, - суждено
царевне встречать радостное утро.  Точно  факел в  сыром лесу  -  вспыхнет и
погаснет, не успев воспламениться".
     - Что сказать мне царевне?
     - Скажи,  золотая:  "Если царь и приятный моим мыслям царевич Александр
не раздумают..."
     - Об этом говорить не стоит, они не раздумают.
     - Тогда скажи:  "Когда Великий Моурави победоносно возвратится в Картли
и  над нашим домом вновь зареет знамя "барс,  потрясающий копьем",  я,  если
пожелает мой  отец,  склонюсь перед царевной и  проведу ее  под  скрещенными
шашками".*
     ______________
     * Старинный свадебный обычай в Грузии.

     - Увы, мой мальчик, если сердце молчит, уста обретают жестокость.
     Русудан поднялась - больше говорить не о чем. Как провинившийся, шел за
нею  Автандил.  И  совсем некстати припомнилась ему  лягушка,  вскочившая на
подоконник.  Да,  это было там, в Бенари... Какое счастливое время! И, точно
найдя причину своему смятению, дрогнувшим голосом прошептал:
     - Тяжело мне без Даутбека.
     Нежно обняв сына,  Русудан поцеловала его кудри, и они стали говорить о
самом любимом...
     Георгий  был  почти  безучастен к  происходящему.  По  утрам  с  трудом
поднимал отяжелевшую голову от  подушки,  и  как бы  нехотя исчезали мрачные
видения ночи,  оставляя в покоях ощущение только что отгремевшей битвы: лязг
клинков,  ржание коней,  переливы рожка. Невидящими глазами вглядывался он в
полуовальное окно имеретинского замка и  шорох занавесок принимал за  шелест
знамен.  Потом заботливый голос Русудан возвращал его к обычным треволнениям
дня,  -  он  принимал из ее рук чашу с  отваром из сока сладкого граната или
прикладывал к  вискам красные зерна лаконоса.  Но  оцепенение не  проходило.
Хотелось уйти  на  далекое поле,  зарыться там  лицом  в  густую траву и  не
слышать н