и остро покоробил намек на скорую, как
предполагали князья, свадьбу Автандила. Он нервно провел ладонью по вороту и
с неприязнью спросил:
     - Почему же вам,  князья,  не опередить Левана и не поскакать к нему на
"пир" с обнаженными мечами?
     Князья  опешили,  беспокойно  взглянули  на  епископа,  который  строго
ответил:
     - Господь наш  единый,  вездесущий,  все сохраняющий и  творящий благо,
тебя благословил.  Да  будет тебе ведомо,  что  царь наш,  по  наитию свыше,
желает получить меч твой в  твоей деснице.  Да примет святая троица тебя под
покров свой!
     - Не   ты  ли,   правитель  над  правителями,   полон  священного  огня
негодования?  -  Джоджуа,  подражая митрополиту,  тоже  вскинул правую руку,
отчего на  перстнях вспыхнули синие  и  малиновые камни.  -  Тебя  мыслим мы
посланцем неба!
     Саакадзе пропустил мимо  ушей  многословное восхваление и,  обращаясь к
Георгию Третьему, сухо сказал:
     - Считаю, царь царей, несвоевременным напасть сейчас на Самегрело.
     Словно под ледяной каскад попали отцы церкови и имеретинские владетели!
Страсти утихли, и в палате водворилось молчание.
     "Вижу,  князья,  - подумал, усмехаясь, Саакадзе, - не терпится вам моей
десницей присвоить себе земли Самегрело,  растаскать их  по  клочкам,  а  на
народ  мегрельский,  как  на  собственный имеретинский,  надеть двойную цепь
рабства!  Бедный труженик,  ты и  так едва прикрываешь наготу свою,  и сытым
случается быть тебе не  каждый день.  Нет,  никому ныне и  впредь не поможет
Георгий Саакадзе закабалять народ!"
     Католикос Малахия уставился на  носки  своих черных бархатных сандалий,
вышитых  золотом  и   осыпанных  драгоценными  камнями,   потом  с   горечью
проговорил:
     - Бог не  до конца взыскал с  нас за грехи наши,  если ты,  сын отваги,
отказываешь нам в мече своем.
     - Не отказываю,  святой отец,  а  советую подождать,  -  голос Саакадзе
звучал так глухо, что он сам не узнавал его. - Недолго усидит спокойно Леван
- характер скорпиона у него,  способен ужалить даже ближних.  Ты же,  святой
отец, знаешь: поднявший меч от меча и погибнет.
     - Горе нам,  беспредельно грешным!  -  недовольно прохрипел архиепископ
Давид, судорожно касаясь наперсного креста.
     В горле Саакадзе запершило, и он наклонил голову, чтобы не выдать своей
ненависти. Он готов был немедля проучить лицемеров.
     Но тут встал царь и напомнил,  что Моурави гость,  и дорогой гость!  Не
следует утомлять его  долгой беседой.  На  обсуждение дел еще много осталось
времени.  И,  прислонив жезл к  плечу,  Георгий Третий величественно покинул
палату.
     Хранивший долгое молчание Кайхосро Мухран-батони шепнул сидевшему рядом
Александру:
     - Утомлен  и  опечален  Моурави.  Царь  царствующих  прав,  не  следует
настаивать.
     - Мой  любезный и  дорогой  друг  Кайхосро,  надо  удержать Моурави  от
поездки в Стамбул. Я лучше знаю турецких пашей, увидишь, я окажусь прав.
     И  вновь шли...  нет,  не шли,  а  ползли дни -  унылые...  навязчивые.
Увивались около  Моурави  князья,  устраивая неуместные празднества,  елейно
славили  Моурави  церковники,   щедрым  звоном  напоминали  церкви  о  своем
домогательстве.   А  Георгию  Саакадзе  все  казалось,   что  на  небосклоне
потускнело солнце,  а  с вершин продолжают беспорядочно спускаться всадники,
вместо бурок прикрываясь туманами.
     Видел  Саакадзе,  как  осторожно,  но  настойчиво  старается  Александр
сделать пребывание его в  Кутаиси приятным,  -  и  теплое чувство к царевичу
возрастало.  Видел,  как  Кайхосро Мухран-батони  осторожно,  но  настойчиво
охраняет его от слишком назойливых,  - и любовь к неповторимому Кайхосро все
ширилась.  Видел, как "барсы", не в силах примириться с потерей Даутбека, не
снимая  с  куладжи  желтых  роз  и  холодно  отстраняя навязчивую любезность
кутаисцев, целыми днями сидели на берегу Риони, молча следя за его течением,
точно ища в нем разрешения страшной загадки:  куда ушел Даутбек?  И жалость,
великая нечеловеческая жалость к друзьям - нет, не к друзьям, а к сыновьям -
наполняла уже переполненную мукой душу Саакадзе.
     Все  видел  Моурави  -  и  непривычно сурово  сжатые  губы  Русудан,  и
непривычную тень в  вечно смеющихся глазах Хорешани,  и  непривычно дрожащие
руки  Дареджан.   Все  видел  и  думал:  "Хорошо,  удалось  отправить  перед
Базалетской битвой Папуна в Носте,  к родным "барсов" -  якобы для привета и
проверки настроений крестьян,  а  на самом деле,  чтобы уберечь от возможной
опасности,  -  женщины не должны оставаться беззащитными. Папуна во все дни,
солнечные и туманные, обязан остаться невредимым, он - для семьи..."

     Но  вот назначен день поездки в  Гелати,  где общегрузинский царь царей
Давид Строитель создал не  только храм тысячелетий в  честь гелатской божьей
матери, но и храм науки, названный по-гречески: "Академия".
     Давно стремился в Гелати Моурави,  но царь всеми мерами задерживал его,
стараясь  использовать опыт  Георгия  Саакадзе  в  укреплении своей  страны.
Совместно с  царем  и  полководцами Моурави  ежедневно объезжал  крепости  и
сторожевые башни Имерети,  и  полководцы жадно слушали его  советы,  хоть  и
уверяли потом,  что и без него все это было хорошо им известно,  они, мол, и
сами готовились к переустройству устаревших укреплений.
     Поездки в  Гелати были любимым удовольствием царской семьи,  а  сегодня
особенно пышный поезд  растянулся на  целую  агаджа.  Саакадзе ехал  рядом с
царевичем Александром,  который  любезно  знакомил Моурави...  с  давно  ему
знакомой историей возникновен