в  бурках
нетерпеливо ожидали свитков с царской печатью,  чтобы устремиться к стоянкам
кахетинских войск и с ними -  в Душети,  к князю Зурабу Эристави.  От одного
движения руки Теймураза зависело,  станут эти  всадники вестниками жизни или
смерти.
     И  царь  Теймураз  Багратиони  медлил,   нервно  проводил  пальцами  по
перстню-печатке,  на котором в  хризолите был вырезан крест и  вокруг вилась
надпись:  "Милостию божией царь грузин Теймураз".  Он  размышлял:  "А  вдруг
дерзкий  Ностевец  действительно  непобедим?  Не  разумнее  было  бы  любыми
средствами обратить его в  верного слугу трона?  Не  опасно ли возвеличивать
Зураба Эристави за счет Георгия Моурави?".
     Теймураз до боли прикусил губу.  "Нет, не следует предаваться сомнению!
Настало время  не  слова,  а  оружия.  Под  скрежет клинков легче  исполнить
заветное желание: избавиться от строптивого "барса", которого уже сам султан
величает картлийским владетелем Моурав-беком и  ставит наравне с кахетинским
Теймураз-беком.  Но  пока  жив  хоть  один Багратиони,  -  Теймураз сверкнув
красноватыми белками,  гневно сорвал с пальца перстень-печатку, он больше не
колебался,  -  фамилия Саакадзе не возвысится до "богоравной" династии!  Для
этого  стоит нарушить традицию,  не  допускающую царя  снисходить до  личной
помощи подданным в  их  междоусобной борьбе.  Кто из князей посмеет осудить?
Все ждут избавления и...".
     Царь взял с  мраморной доски пергаментные свитки и  скрепил их печатью.
Джандиери вздрогнул.
     В  этот  час  царь  Теймураз Первый навсегда подставил свою  жизнь  под
обжигающие порывы мусульманского ветра.  Какой  бы  ни  был  исход  битвы на
берегах Базалетского озера,  отныне для  царя-поэта Теймураза Первого больше
не было покоя в Грузии,  он снова должен был познать земную юдоль, мир плача
и  превратностей судьбы.  Стремясь в своей близорукости уничтожить Саакадзе,
опору царств Восточной Грузии,  Теймураз сам придвинул время своего падения,
ускорил начало новой эры - царствования Хосро-мирзы - Ростома Первого.
     Воинственно заиграли  золотые  трубы  Кахетинского царства.  По  разным
тропам потянулись к Душети хорошо снаряженные телавские дружины.
     В  головном царском отряде ехал мрачный Джандиери.  Почему-то назойливо
его  преследовало воспоминание о  Сапурцлийской долине,  где  Саакадзе,  как
подобает витязю,  спас кахетинских князей от  меча Карчи-хана.  А  теперь ни
один из  них,  кичащихся своим благородством,  не  вспомнил об  этом.  Резко
надвинув на лоб круглый шлем,  Джандиери хлестнул иноходца и понесся вперед.
Горькая усмешка таилась в  уголках его посиневших губ.  Он  думал о  Великом
Моурави: "Пошлет ли бог еще такого правителя царству?.."

     Возле  пылающего  бухари  -  камина,  обложенного неотесанными камнями,
сидел Зураб,  положив ногу на седло. В багряных прыгающих бликах лицо Зураба
то  краснело,  то  синело,  словно было оно  не  живым,  а  нарисованным тем
монахом, который верил в самые страшные видения ада.
     Сжимая в  руке свиток царя,  извещающего его о  своем решении прибыть в
Душети,  Зураб, полуприкрыв глаза длинными, как иглы пихты, ресницами, еще и
еще  раз  разбирал дневные  и  вечерние движения своих  и  азнаурских войск.
"Почему тайно верю,  что Георгий Саакадзе непобедим?  Тогда ради чего рискую
всем? Ради чего? Ради победы! Мне нужна только победа! А вдруг?.." Владетель
Арагви поежился,  но внезапно отпихнул седло и встал, усмешка вновь заиграла
на  его  губах.  "Все  же  Квливидзе не  удалось захватить Григолаант-кари и
Пирмисаант-кари и этим поставить под удар Душети. Терпел неудачу Квливидзе и
в  стремлении утвердиться на  рубежах юго-восточнее Душети,  на холмах около
Млаши,  где  произошла  первая  стычка  между  конным  отрядом  ничбисцев  и
арагвинской сотней.  Тщетной  оказалась  попытка  пылкого  Нодара  Квливидзе
овладеть важной  тропой,  проложенной чуть  северо-восточнее Душети,  вблизи
поселения Сакрамули..."
     Нежданно Зураб разразился таким хохотом,  что  оруженосец,  стоявший на
страже  у  дверей,  завешенных буркой,  побледнел и  инстинктивно попятился.
Пожилой нукери схватил гурий  рог,  вмещавший тунги  темно-красного вина,  и
поспешил подать князю.  Отпивая вино  большими глотками,  Зураб  подбадривал
себя:  "Нет,  нет,  пусть  сгинет сомнение!  Как  может  ностевский "барс" с
мизерными дружинами азнауров осилить все доблестное княжество?  Если б смог,
давно бы владел всей Картли!".
     В камин полетел новый ворох сухих кизиловых веток,  и на каменной стене
запрыгали тени, похожие на скачущих всадников. Зураб напряженно прислушался.
Ни звука труб, ни цокота копыт!
     Накинув бурку,  он вышел и поднялся на выступ угловой башни.  Перед ним
из-за туч смутно выступали пики гор.  И  было так необыкновенно тихо,  будто
вся  местность  между  Базалетским озером  и  Душети  притаилась в  ожидании
чего-то неведомого,  страшного.  Зураб тяжело опустил руку на меч:  "Лишь бы
царь не  запоздал с  кахетинским войском!  Разве посмеет Саакадзе напасть на
Душети,  если в нем будет пребывать "богоравный"? Не посмеет! Ибо вся Картли
возмутится поступ