орчали на исковерканном полу.
     Кровь ударила в голову князя,  и он, неожиданно даже для себя, выхватил
из цаги нагайку и заорал:
     - Где богатство Саакадзе?
     - Когда  от  Хосро-мирзы спасал семью,  все  с  собою увез  Моурави,  -
степенно и якобы без умысла сказал муж Вардиси.  - Кто знал, что магометанин
благодарность в  сердце  держит?  Помнит:  Моурави  из  болота  забвения его
вытащил,  мирзою помог стать.  Даже  на  один бросок копья ни  один сарбаз к
Носте не приблизился.
     Палавандишвили до боли прикусил губу: хоть и ни словом не упоминалось о
Теймуразе,  которому Саакадзе помог вернуть корону,  да еще двух царств,  но
намек был слишком ясным.
     Сборщик, привычно закатав рукава чохи, угрюмо подошел к тахте.
     - Еще недавно здесь ковер лежал:  в  середина красно-синие птицы,  а по
бокам кувшины с  розами,  а  сейчас доски,  кок  язык лгуна,  гладкие.  Куда
спрятали?
     - Ищи,  господин.  Найдешь, себе возьми. А как доскам не быть гладкими,
если по приказу Моурави их строгали?  А  доски кто посмеет унести,  если мне
поручил Моурави замок стеречь?  Пусть не  каждый день,  все  же  часто здесь
сплю. - Дед Димитрия гордо поправил пояс и приосанился.
     Князь нерешительно оглянулся. Внезапно прадед Матарса ринулся в дверь и
вскоре  возвратился с  подушкой  в  чистой  ситцевой  наволочке,  озабоченно
положил ее  на  тахту,  отошел,  посмотрел сбоку,  вновь  подошел,  взбил  и
гостеприимно произнес:
     - Садись,  князь.  Как можно,  такой благородный -  и на голой тахте!..
Жаль,  ни  одной индюшки не осталось:  бабо Кетеван сокрушается,  не из чего
сациви приготовить.
     Едва сдерживая смех, Гогоришвили как можно строже сказал мужу Вардиси:
     - Барашка зажарь,  вино  тоже лучшее для  князя найди,  атенское!  Мед,
наверное,  есть;  гозинаки пусть  женщины  приготовят,  лаваш  самый  свежий
достань. Где прикажешь, князь, скатерть разостлать?
     - Где  хочешь,  мне все равно,  -  насупился князь:  гордость требовала
отказаться от вынужденного гостеприимства,  а голод разжигал воображение,  и
пересохшие  губы  при  одном  упоминании  о   вине  и   лаваше  предательски
вздрагивали. - Ты, азнаур, надолго здесь?
     - Хотел сегодня уехать.  Теперь,  если разрешишь,  князь, тебе в помощь
останусь.
     - Об этом сам хотел тебя просить.
     Вопреки ожиданию,  обед князю подали вкусный,  и вино было хорошее. Для
сборщика,  гзири,  нацвали и  писцов расстелили скатерть на  другой тахте  и
угощение выставили похуже -  вино  кисловатое,  а  гозинаки и  иные сладости
совсем забыли подать.
     Князь пригласил Гогоришвили разделить с  ним  обед и  тихо расспрашивал
о...  Георгии Саакадзе.  Хотел было и Гогоришвили о ностевцах поговорить, но
князь устало махнул рукой: "Завтра!".
     Ни  первые,  ни последние петухи не нарушили сон прибывших,  -  петухов
попросту не было. Зато ночь напролет давали о себе знать жесткие ложа.
     С самого раннего утра сборщик,  нацвали,  гзири и писцы,  не скупясь на
ругань, принялись обшаривать Носте. Они чувствовали подвох, но доказательств
не было.  Скудные запасы на зиму,  жалкий скот и пустые подвалы не сулили не
только "законной" доли обогащения,  но хотя бы сытной еды.  Когда они ловили
ностевцев на том, что кувшины пахнут свежим сыром, их заверяли: "Был свежим,
теперь  даже  сыром  нельзя  назвать".  Когда  обнаруживали  жирную  курицу,
клялись:   "На  свадьбу  откармливали".   А  у  Кетеван  совсем  плохо  дело
обернулось. Опытный сборщик обрадованно закричал:
     - Куда скот спрятала?
     - Давно съели.
     - Съели?  А  свежий навоз для удобрения сада,  не  меньше чем от десяти
коров, откуда?
     - Мой ангел помог.
     - Что-о?! - взъерепенился гзири. - Ты как сказала?
     - А разве неправда? Год, как навоз лежит, в вид такой, будто только что
на... бросан.
     - Замолчи!  -  взревел гзири,  вздыбив голову,  как бык перед ударом. -
Князю расскажу! Он тебя наградит щедро за...
     - Пусть щедро, господин, только сам ты не слепой: видишь, щедрее ангела
никто не может. На него уповаю.
     Кубарем вылетел со двора Кетеван побагровевший нацвали с пустым кисетом
на шнурке,  а за ним гзири, поблескивая медной стрелой на шлеме, ошарашенный
сборщик с  арканом на  плече,  писцы с  чернильницами на  поясах и  гусиными
перьями в папахах, преследуемые напутствиями рассвирепевшей бабо Кетеван.
     Долго беседовал по душам Гогоришвили с князем,  убеждая последовать его
совету.  Покусывая ус,  князь  все  больше мрачнел и  наконец велел  собрать
ностевцев.
     Давно не было так многолюдно на церковной площади. Три древних высохших
дерева,  -  если срубить, три серых черта выпрыгнут, - растопырили свои дико
торчащие ветви над безмолвствующими ностевцами.
     Даже шепота не слышно. "Так надо", - учил их накануне Гогоришвили.
     Князь,  засунув нагайку глубоко в цаги,  сумрачно оглядел площадь. "Что
за народ! Стоят тихо, а мне все кажется, камнями меня забрасывают, да еще на
запас по два кинжала за чохой скрыты", - и, перекрестившись, спросил:
     - Где священник? Почему не вижу?
     - Ты ни при чем,  благородный князь: как можно видеть того, кого нет? -
Дед Димитрия вздохнул.  -  Дочь у нашего отца Антония сильно заболела. Очень
ее  любит.  Как только прискакал вестник,  сразу отец на  кобылу вскочил,  -
пусть в рясе,  а как джигитует!  Семья тоже следом выехала; правда, на арбе.
Что делать, лишь одну кобылу имеют.
     - Псаломщик к семье тоже уехал, но на осле, разбогатеет - кобылу