са!  Лучше..."  Дед
Димитрия прижал к губам ладонь,  словно боялся,  что вот-вот вырвется стон и
выдаст самое сокровенное.  Он смотрел - и не узнавал знакомые, дорогие лица.
Искаженные страхом и  отчаянием,  они словно поблекли в  туманах осени,  уже
далеко... далеко за пределами не только Носте, но и... всей земли.
     Гогоришвили окинул взглядом берег,  встревоженных ностевцев и  подумал:
"Упаси,  иверская,  подсказать врагам то,  что немыслимо! Нет страшнее казни
для ностевцев, чем разъединить их", - и ободряюще вслух сказал:
     - Если с почетом встретите, все останется по-старому. Что делать, на их
дворе сейчас праздник,  у  них  зурна играет.  Но  придет время,  они  будут
думать,  как сохранить...  нет,  не скот, на такое мы не польстимся, - жизнь
как сохранить; хоть и подлую, а все же свою... жаль будет терять.
     Долго поучал ностевцев Гогоришвили.  Уже  солнце,  как огненное колесо,
скатывалось  по  синей  тропе,   цепляясь  за  мимолетное  облачко,  как  за
придорожную кочку,  когда кто-то вспомнил, что гость еще не ел с дороги и не
отдохнул.
     Но не пришлось Гогоришвили отдохнуть сразу.  Едва оставил он берег реки
и  вслед за  стариками свернул на уличку,  затененную чинарами,  как услышал
громкий разговор. Возле калитки дома Иванэ, скрытой зарослями, кто-то молил,
кто-то взволнованно выговаривал.
     - И серебряный браслет не нужен! Ты убил у меня вкус к украшениям.
     - Постой,  Натэла,  хорошо,  все на  берегу,  иначе куда от стыда глаза
скрыть?  -  укоризненно покачивал головой Иванэ.  -  Мужа  у  порога томишь,
почему в дом не зовешь?
     - В дом?!  А детям что скажу?  С какой войны их отец вернулся?  С каким
врагом дрался?  Почему встревожить детей  должна?  Пусть раньше искупит вину
перед Моурави, потом пристроится к очагу.
     - Натэла! Натэла! - застонал Арсен, папахой проводя по глазам. - За что
ранишь?  А в Лихи другие иначе жили,  только я один виноват? Разве мою грудь
не теснит отчаяние?  Где мой дом,  жена,  дети?  Почему,  как нищий,  стою у
порога?
     - А  ты  что,  как победитель,  хотел на  мутаках возлежать?  -  Натэла
захохотала,  и вдруг злобно:  -  Не хочу учить тебя, что надо сделать, чтобы
очаг для тебя радостно горел. А пока не попадайся ни в лесу, ни в долине, ни
во сне, ни наяву.
     - Натэла,  а я что,  не знаю,  что делать?  Или четыре раза не скакал к
Моурави?  Говорит,  лиховцев к  себе  не  беру.  Даже  просьба  благородного
Даутбека Гогоришвили не помогла...  Если так,  то лучше с  горы мне вместе с
конем свалиться!
     - Эге,  какой  храбрый,  -  весело сказал Гогоришвили,  раздвинув кусты
шиповника, приятно взволнованный, что произнесли имя сына. - Даутбек тебе не
помог,  а  его  отец непременно поможет.  Оставайся здесь до  прибытия князя
Палавандишвили,  затем -  к Моурави от меня почетным гонцом, все расскажешь,
что увидишь здесь. Ну, Иванэ, угощай гостей!
     И,  подтолкнув Арсена к двери,  вошел за ним в дом обрадованного Иванэ,
сопровождаемый гурьбой старых, средних и молодых дедов.
     Принимая от раскрасневшейся Натэлы рог с  вином,  отец Даутбека пожелал
этому очагу ни при каких испытаниях не распылять семьи:  зола - золой, кровь
- кровью.
     Осушая роги, деды согласились: что правда, то правда.
     - Семья, Натэла, - продолжал Гогоришвили, указывая на деда-бодзи, - это
столб,  на  котором держится наша жизнь.  И  долг женщины -  сохранять очаг,
сохранять отца детям,  мужа себе.  Иначе,  что бы ни делала,  все в  полцены
пойдет.
     Пьяный от счастья,  Арсен в  этот миг понял,  что достиг перевала своей
судьбы, позади черный туман ошибок, впереди свет зари надежды. И он мысленно
выхватил из ножон кинжал и поклялся на его стали жизнь отдать за Моурави, за
азнаурское сословие.
     А  довольный отец Даутбека думал:  "Вот семью спас,  и это хорошо".  Он
знал,  что по приезде в  Носте Натэла собрала девушек и  обучала их верховой
езде:  брать на галопе двойную изгородь и  рубить на ветру лозу,  утверждая,
что конь помог ей обрести уверенность в  своей силе,  помог защитить женскую
честь.
     Стрелять из лука их учил Заур, молчаливый, но отзывчивый муж Вардиси. А
катать тонкий войлок для  бурок -  бабо Кетеван,  прожившая столько же  лет,
сколько и граб, задетый молнией, что стоит у самого поворота дороги.
     В  короткое  время  Натэла  снискала к  себе  любовь  и  уважение своих
сородичей и прослыла джигитом, под стать самым отчаянным, и покорной дочерью
воинственного Носте. Взглянет, будто роза к ногам упала.
     Обо всем этом знал отец Даутбека и решил вернуть ей счастье, ибо Арсена
она  любила,  любила всем своим горячим сердцем...  И  во  имя этой любви не
позволила сердцу трепетать от жалости.

     Если кое-что из  утвари в  замке еще оставалось,  то  после настойчивых
призывов умного друга к  покорности старики решительно попрятали в  тайниках
все до последнего медного таза, заменив его треснувшей глиняной чашей.
     Гогоришвили притворялся ничего не видящим,  но беспрестанно тревожился,
как встретят здесь посланников царя.
     Ждать  пришлось недолго.  Дня  через три  в  Носте въехал молодой князь
Палавандишвили с  важными писцами,  с гзири,  сменившими папахи на шлемы,  с
деловитыми  нацвали,  суетливыми сборщиками и  личными  слугами,  меч