| |
Тот, что у боярина Хворостинина?..
- Угу.
- А песню-то упомнил?
- Вестимо. Назубок вызубрил.
- Сказывай!
- Не веришь? А ну, Семен, давай балалайку!
- Исфахан разбудишь.
- И это не в труд.
- Смотри, кому Исфахан, а кому не погань!
- Нишкни! Петь, сокольники!
- Валяй!
Рослый сокольник с двуглавым орлом на груди подкинул балалайку, ловко
поймал и с ходу ударил по струнам.
Чуть шелохнулись заросли, но ни князь Тюфякин, ни сокольники не
заметили купца Мамеселея. Не раз этот лазутчик бывал в Москве с персидским
товаром, выгоды ради выучился говорить по-русски и потому особенно ценим был
шахом Аббасом. В сад посольского ханэ проник он по известному лишь
Эмир-Гюне-хану тайному ходу. Проскользнув в самую гущу кизиловых кустов,
Мамеселей весь превратился в слух.
Под перепляс звуков балалайки сокольник выводил высоким голосом:
На сапожках изумруд,
То сокольники идут
Заливается рожок,
Под копытами лужок
А приказ царем им дан,
Гей, слава!
Чтоб в полон был взят кабан,
Гей, слава!
Эй, Егор-богатырь,
Ты раздайся-ка вширь!
За море нагрянь-ка, -
Змею будет банька!
Пусть твой сокол-гроза
Выбьет змею глаза.
Крышку скинет с гроба, -
Ввысь взовьются оба.
Подбоченился Егор,
Въехал мигом на бугор,
Гей, слава!
Приложил к глазам ладонь,
По-над морем взвейся, конь,
Дубрава!
Не кораблики плывут -
То сокольники идут,
Искры сыплют с каблуков,
Луки выше облаков.
Под копытом лебеда,
Наше горе не беда!
А у змея глаз кривой,
Взвился сокол верховой.
Вьется славно день и ночь,
Гей, слава!
Чешуя со змея прочь!
Гей, слава!
Кончен бой, да не за грош,
Божий мир куда хорош!
Взвились соколы, летят,
Крылья в небе золотят.
Подбоченился Егор,
Мчит коня во весь опор,
Вдоль придонских берегов,
Мимо паншинских лугов!
Где ты, Терек - турий рог?
Здравствуй, терем-теремок!
Есть гулять где на Руси,
Дождик-дождик, мороси!
Сами пляшут, не проси.
Молодые караси!
Где вы, скирды и стога,
Позади леса, луга!
К черту лезут на рога!
Служба царская строга!
Прижимаясь к кустам, Мамеселей осклабился, словно по дешевке скупил
товар. Он юркнул в самую гущу зарослей, и раздавленные ягоды кизила
обозначились на его азяме кровавым пятном. Восклицаний сокольников купец уже
не слышал, он бежал, как ящерица, слегка втянув в плечи бритую голову.
На башне дворца Али-Капу, на юго-западной стороне Шахской площади,
взвилось оранжевое знамя со львом, сжимающим в лапе саблю.
Еще накануне исфаханский калантар повелел очистить Майдане-шах от всех
продавцов и товаров. Площадь мгновенно опустела; к восьми часам утра она
была тщательно полита. Город торжественно оповещался о желании шах-ин-шаха
удивить послов Московского царства великолепием Ирана и мудростью его
"льва", тени аллаха на земле, грозного шаха Аббаса.
Шах стоял на обширной площадке, высящейся над площадью. На должном
расстоянии от властелина застыли мамлюки в белых тюрбанах, с копьями
наперевес. Перед шахом угодливо изогнулся Мамеселей.
Лицо Аббаса точно застыло, лишь голубоватая жилка учащенно билась у
виска. Охваченный яростью, властелин готов был вызвать прислужников с
опахалами, дабы искусственным ветром умерить жар, опаливший его душу.
- А не принял ли ты, купец, ночного джинна за посла северного царя?
- Нет, шах-ин-шах, это был русский князь, сын Тюфякина.
- Хорошо. Но, может, он не слыхал песни своих сокольников?
- От первого и до последнего слова она была в пределах слуха посла.
- Хорошо. Но, может, смысл песни был не тот, который ты понял, а тот,
который понял русский князь?
- Я слушал не для себя, шах-ин-шах, а для грозного "льва Ирана".
- Хорошо. Но не была ли эта песня подобна капле воды, упавшей на
раскаленное железо?
- Нет, шах-ин-шах, она больше походила на глыбу льда, упавшую на сердце
Мамеселея.
- Иди!
Мамлюки отвели копья. Купец исчез.
Сверкнув глазами, шах Аббас с силой сжал кулаки. Если бы "смиренный"
Реза-Аббаси, придворный художник, захотел изобразить апогей свирепости, он
не нашел бы лучшей натуры. Шах был наедине, он мог быть самим собой.
Купец-лазутчик доставил ему лишь одну каплю истины, но она переполнила ту
чашу правды, которую ему предстояло испить. Московские бояре и высшие
священники решили любой ценой освободить царя Гурджистана, непокорного
Луарсаба!
- Бисмиллах! - воскликнул шах, обращая взор к небу; он любил беседовать
с аллахом, а когда аллах был занят - с Магометом, пророком его. - Ты, да
прославится мощь твоя, посылаешь мудрость! Семьдесят тысяч архангелов
сопровождают ее от изголовья к изголовью. Она ищет сердце, в котором нет
любви к миру, ч
|
|
