о сидел на троне шах Аббас,  слушал, а у самого в глазах искры
вспыхивали,  -  и  похоже было:  больше от радости,  чем от возмущения.  Как
вымолвят послы:  "Булат-бек",  так искра и  промелькнет,  словно по  горящей
головешке кто ударит.  Видно,  какая-то мысль завладела им,  и,  словно в ее
одобрение,  он даже мотнул головой. Вдруг уставился персидский "лев" на трех
живых  кречетов:  умело  держали  их  московские  сокольники;  цепочки  были
вызолочены,  а  клобучки и  впрямь золотым листком крыты.  Помимо этих  трех
ловчих птиц,  везлись еще многие, да не доехали; путь был долгий и жаркий, -
и  пришлось в  счет  поминок от  царя и  патриарха представить только птичьи
хвосты и перья.  И прелесть эта,  знать, возмутила шаха: пригоже было б хоть
одну голову привезти,  -  голова лучшее свидетельство того, что и ноги были.
Шах угрюмо смотрел на перья и птичьи хвосты и неожиданно резко спросил,  где
обещанные царем Михаилом Федоровичем оконничные мастера!  А  послы-то и сами
не знали где.  Поотстали, лапти нечесаные, в дороге, в город Исфахан вовремя
не  прибыли!   И  теперь  канитель  с  ними,   стекольными  душами!   И  так
ответствовали:  "Оконничные мастера  подобраны,  как  на  смотр,  -  умельцы
великие, стекло под их рукой как живое, а ждать их надобно с часу на час". И
шах опять брови нахмурил, но недовольство скрыл, лишь губы побелели, будто в
скисшее молоко опустил.
     Но когда хан Эмир-Гюне их,  послов,  стал звать на пятый прием к шаху -
идти отказались,  заранее проведали,  что  иных стран послы в  тот  же  день
представятся шаху.  А во всем том поступали князь Тюфякин, подьячий Григорий
и   дьяк  Панов  по  букве  наказа,   утвержденного  Посольским  приказом  и
скрепленного печатью царя и патриарха.
     Шах Аббас становился все ласковее,  и улыбка его - будто прощальный луч
солнца,  окутываемого грозовыми тучами:  вот-вот блеснет молния, кривая, как
исфаханская сабля.
     Решил князь Тюфякин,  что настал час умаслить шаха.  Правую ногу вперед
выставил,  руки развел в  стороны,  сам почтительно изогнулся и повел речь о
прибыльной торговле,  которую  Московское государство,  печалясь о  любезном
Иране,  ему уготовало.  Французские купцы не  получили от московских властей
разрешение ездить в Персию сухопутным путем, через Московское государство, а
персидские получат -  для провоза шелка во Францию.  И прибыль от этого ему,
Аббас шахову величеству, выйдет великая.
     Не  то просиял шах,  не то усмехнулся,  а  отвечал так звонко,  будто с
каждым словом золотой туман дарил:  "Хочу с  царем и великим князем Михайлом
Федоровичем всея  Русии  в  братской любви и  дружбе и  в  ссылке быти,  как
наперед его был.  А торговля для друга - клад открытый, золото; для недругов
их - угроза скрытая и яд". И сказал шах еще, что все взвесит на весах выгоды
и о том послам в свое время скажет...
     В тронном зале,  когда речь велась о русско-персидской торговле,  князь
Тюфякин,   как  и  полагалось  московскому  послу,   придал  лицу  выражение
предельной уверенности.  Сейчас же  озабоченность выразилась на  лице князя;
близилась война с  королевской Польшей,  казну московскую надо  было  срочно
наполнить червонными монетами.
     Но  не  для  одного того завязывалась новая торговля.  Главный источник
богатства Австрийского дома,  его  золотого  могущества -  морская  торговля
Испании с  Востоком.  А  коли  получат персидские купцы  разрешение ездить в
Европу  сухопутным путем,  через  Московское государство,  Габсбурги лишатся
многих доходов, из коих Москва получит изрядную толику.
     Но итоги посольства не были еще ясны,  и это томило.  Посольский приказ
ценил  его,  князя Тюфякина,  а  царь  Михаил Федорович и  особенно патриарх
Филарет относились с  прохладцей.  И считал он,  Тюфякин,  что причиной тому
сходство его с Борисом Годуновым.  Будто желая еще раз в том удостовериться,
наклонился князь над водоемом синей воды, в которой зыбилась луна. Хоть и не
ясно отражалось лицо в  водном зеркале,  а  все же выступили характерные для
царя  Бориса черты:  упрямый подбородок,  резко  изогнутые брови,  татарские
скулы,  крупный  нос,  и  лишь  волнистая  бородка  несколько сглаживала это
неуместное сходство.  Он,  князь Тюфякин, всегда слыл за непоседу, да и надо
было  на  ночь  проверить  посольских  людей:  как  бы  чего  не  натворили,
поддавшись незнакомому зелью или волшебству.
     Вдали,  там,  где  находилось строение,  отведенное для  сопровождающих
посольство,   слышались  голоса.   Князь   Тюфякин  неслышно  приблизился  и
остановился под тенью платана.  Несколько сокольников перекидывались словами
и балагурили.
     - Башку об заклад!  Аббас шахово величество мертвого сокола и в грош не
ставит!
     - У каспийкой воды, где устье Терека, соколов не перечесть.
     - Там и гнездарь-сокол, и низовой, и верховой в согласии дичь бьют.
     - Эко диво!
     - А  кой сокол в  полон угодит или ж  опричь этой в другую беду,  летит
верховой сокол на выручку.
     - Да ну? А не леший к ведьме на выучку?
     - А кто сию дичь сказывая?
     - Не дичь сказывал,  а песню пел. Меркушка, стрелецкий десятник. Сам на
Балчуге слыхал.
     - Меркушка