| |
обы войти в него и поселиться там. И вот она говорит
архангелам: "Ступайте на свое место, ибо я нашла, что искала". Раб на другой
день поутру изрекает мудрость, которую дал ему ты, аллах-повелитель!"
Осененный небесной мудростью, я проявлю щедрость: один гам земли подарю я
гурджи Луарсабу, - из гордости он откажется от большего. Тогда, в
Гурджистане, мудрость не осенила меня, я предпочел держать пленного царя
подальше от его страны - и тем занозил сердце Ирана. Царь ислама, я вижу
неустойчивость чаш на весах судьбы. Ядовитые струи текут от Гулаби, заражая
воздух. Я, "лев Ирана", сам подвергся воздействию его чар! Иначе не
объяснить затмение разума, постигшее меня в Реште. Там я умертвил свою
плоть! О мой бедный сын! О Сефи!.. Но ты будешь отомщен! Возмездие
совершится за слезы Лелу! Булат-бек забыл, что, когда я в гневе, львы в
пустыне начинают дрожать!
Мамлюки видели, как спокойно прогуливается по площадке шах. Время от
времени он смотрел вниз, на площадь: там заканчивались приготовления к
встрече послов Московского государства. У большого входа во дворец, на
расстоянии двадцати шагов, уже стояло двенадцать отборных коней - шесть по
одну сторону и шесть по другую, - сверкая великолепной сбруей, расшитой
драгоценными каменьями вперемежку с алмазами. Убор двух скакунов был покрыт
золотом с эмалью, а еще двух - шлифованным золотом.
На площадку вышел Эмир-Гюне-хан и, склонившись перед шахом, объявил:
- Видит Мохаммет, что русских послов одолело упрямство больше, чем
надо.
- Говори, хан.
- О шах-ин-шах, сатана подсказал им отказаться предстать перед тобой на
площади в азямах. Неблагодарные гяуры! Не "солнце ли Ирана" удостоил их этим
подарком!
- На что ссылались неверные?
- На обычай, шах-ин-шах. Упорно твердят, - пусть святой Аали пронзит их
копьями ислама! - в одних кафтанах на площадь не прибудут.
- Хорошо. Пусть прибудут в своих длиннополых балахонах! Сегодня день
веселья, иншаллах!
- Да будет над шахом Аббасом свет вселенной!
Булат-бек сиял. На берберийском скакуне проследовал он через
разукрашенный Исфахан. Толпы людей провожали его завистливыми взглядами -
его, удачника из удачников! Не ему ли подарил "лев Ирана" звание султана
Казвина? Не у него ли в Казвине множество жен и наложниц, которых содержат
город и провинция! Десятки всадников в парадном одеянии сопровождали его в
Исфахан, куда он прибыл по повелению "льва Ирана", пожелавшего, чтобы
любимец его присутствовал на показе персидских сокровищ русским послам. В
Исфахане у него был друг, Рустам-бек. Они встретились на каменном мосту
Аллаверди-хана, перекинутом через Заендеруд. Рустам-бек едва скрывал
зависть.
Теснимые феррашами, восторженно гудели толпы, славя шаха Аббаса,
великого из великих.
Многочисленная свита следовала за шахом. Шествие торжественно открывал
эйшик-агаси-баши, вздымая позолоченный посох. Не отступали от шаха ни на шаг
его ближайшие советники: ханы Караджугай, Эреб, Ага, Эмир-Гюне. Чуть дальше
шествовали диванбеки - главный судья, начальник туфенгчи - двенадцати тысяч
стрелков, начальник гуламов - десяти тысяч конницы, начальник шах-севани -
гвардии, страженачальник, абдар, смотритель за орудиями, начальник
невольников, смотритель над пряностями, начальник шахских пажей, даваттар -
писарь, назир - дворецкий.
Московские послы явились на площадь в русском одеянии в опашнях с
кружевами по краям разрезов, с пристегнутыми к воротникам дорогими
ожерельями, в цветных сапогах, расшитых золотом. Величаво предстал перед
шахом князь Тюфякин, преисполненный достоинством. Высокая горлатная шапка
свидетельствовала о знатности породы и величии сана; на шее сверкала
драгоценная золотая цепь, в правом ухе горела серьга, на пальцах - перстни.
Шах Аббас милостиво встретил послов Московского государства,
благожелательно оглядел Тюфякина с головы до ног, как бы одобряя его наряд.
Мимоходом заметив Булата и Рустама, шах улыбнулся: "Молодцы беки!
Пехлеваны! Не опоздали!"
Торжественное шествие двинулось по Майдане-шах. И широким движением
руки Аббас ввел в поле зрения послов диковины Ирана.
Послы, опасаясь нарушить государев наказ, с трудом сдерживали
восхищение. Парадно убранные коки были привязаны толстыми жгутами из шелка и
золота к золотым гвоздям с большими кольцами на головках. Двенадцать попон
из бархата с золотистым ворсом, служащие для покрывания коней сверху донизу,
были вывешены напоказ на балясине, протянутой вдоль дворцового фасада. За
перилами из фигурных столбиков виднелись четыре чана: два золотых на золотых
же треножниках и два серебряных - на серебряных. До боли в глазах отражались
солнечные лучи от двух золотых ведер с водой для коней и двух золотых
колотушек для заколачивания в зе
|
|
