лятое окно?
     - Ты угадала,  светлая царица,  скоро окно будет открыто.  И из него на
свободу вырвется орел.
     Тэкле застонала и  схватила руку Датико.  Она жадно слушала об  отъезде
Керима и сына Датико.  Да,  да,  скоро свобода!  Скоро, раз осторожный Керим
просил ее  предупредить,  раз  царь Луарсаб просил верить в  близкий час  их
встречи.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

     Жара спадала.  В  прозрачной воде бассейнов отразилась восходящая луна,
заливающая мягким светом белые стены посольского ханэ и  причудливые заросли
сада.  Светильники в  нишах  и  на  узких  подставках  сделались  незаметны,
померкли,  и стало светло,  как днем.  Лишь на толстое серое сукно,  которым
устлана была  средняя часть террасы,  примыкающей к  ханэ,  падали узорчатые
тени от  больших лапчатых ветвей чинар,  окруживших террасу,  как безмолвная
стража.
     Посол   Московского  царства   князь   Тюфякин   облегченно   вздохнул,
последовательно скинул опашень,  ферязь,  шелковый зипун и  остался в легкой
рубахе;  прислушался -  тишина.  Мехмандар,  высокий хан с  густыми красными
усами,   изгибающийся,  как  плясунья,  только  что  покинул  ханэ,  пожелав
высокочтимым послам,  верным копьям повелителя севера, царя государя Михаила
Федоровича -  да  хранит аллах в  веках золотой блеск его имени!  -  братьям
звезд седьмого неба, сладостного, как улыбка гурий, сна. Незадолго перед тем
отбыл Эмир-Гюне,  один из  приближенных к  шаху Аббасу ханов,  осведомляющий
властелина о  поведении  послов.  Тюфякин  незлобно  ухмыльнулся:  три  часа
пришлось  прикидываться простачком,  похваливать ширазское вино  и  отводить
нежелательный разговор о городовых стрельцах,  пополняемых из вольных охочих
людей.  И  откуда  только  пронюхал Эмир-Гюне  о  решении  боярской думы  не
включать в  стрелецкое войско  холопов,  тяглых посадских людей  и  пашенных
крестьян? Допытывался хитро, а ширазского вина в кувшине оставалось малость,
не больше как на полчары.
     От  полудня и  почитай до  трех  дневных часов  князь  Тюфякин,  с  ним
подьячий Григорий Феофилактев и дьяк Панов правили посольство в Давлет-ханэ.
Как  при  первом представлении шаху,  так  и  сегодня,  после  трехнедельных
переговоров,  упорно говорили о том же:  "Великому государю, царю и великому
князю всея  Руси Михайле Федоровичу его  Аббас шахово величество -  друг.  А
христианская Грузия,  Иверская  земля,  цари  ее  и  князья  изначала  нашей
христианской веры греческого закона, - и ему бы, Аббас шахову величеству, от
Грузии отступиться и, ради любви и дружбы к его царскому владычеству Михайле
Федоровичу,  царя Луарсаба от плена избавить и из темницы гулабской вывести.
Негоже, не приличествует сану миропомазанника божьего в неволе томиться!"
     Шах  Аббас  с  высоты  трона  дружелюбно взирал  на  послов Московского
царства,  сочувственно вслушивался в  витиеватые речи,  переводимые искусным
толмачом,  вскидывая глаза к  голубому потолку,  по цвету схожему с  небом в
безоблачный день,  а исподволь зорко следил за послами. Приходилось и послам
дружелюбно взирать на шаха и вскидывать глаза к голубому потолку. И казалось
князю,  что не ковер под его крепкими ногами,  а  голубая поляна -  и где-то
рядом капкан.  Не блюди он,  посол,  осторожность,  - один шаг в сторону - и
щелкнет железо у самой щиколотки!
     Смотрел шах загадочно, а уста источали мед: "Грузинская земля, тому нет
тайны,  от начала времен наша!  И цари и князья Гурджистана наши -  шаховы -
служильцы и подручники. Я, шах Аббас, всегда жаловал их и берег! Но да будет
свидетель аллах!  Иран мой,  и люди мои, и казна моя - все не мое, все божие
да  государя царя Михайла Федоровича.  Во  всем волен аллах да он -  великий
государь!"
     Потому-то и обещал о царе Луарсабе,  своем брате,  позаботиться,  чтобы
пресеклись его муки душевные,  а телесных он не ведает: живет в башне, как в
замке,  отказа ни в  чем нет.  На ковре горы выведены,  белые и синие,  -  о
Гурджистане напоминают.  А устанет царь ими любоваться -  есть сад тенистый,
розы благоухают -  глаз радуют,  и  соловьи поют -  слух услаждают.  Дивился
Тюфякин изворотливости шаха:  нелегко уловить,  где  конец лжи и  где начало
правды, - пестра речь, как ковер.
     Зорко следил посол всея Руси и  за ханами.  Справа и  слева от тронного
возвышения, образовав полукруг, восседали они на шелковых подушках, хитрые и
увертливые.
     А шах Аббас уже допытывался о другах и недругах его брата, царя Михаила
Федоровича.
     Осторожно,  точно по  льду скользил,  заговорил о  делах польских князь
Тюфякин.
     Шах  не  преминул восхититься мудростью царя  Русии  и  святейшего отца
патриарха Филарета:  "А  будет нужда,  я,  шах  Ирана,  для  своего брата не
пожалею ни золота, ни сердца".
     Особенно тщательно перебирал в  памяти посол Тюфякин третий прием шахом
Аббасом московского посольства.  Казалось,  что шах чем-то  озабочен:  будто
запамятовал он, что на первом приеме уже в избытке было взаимных заверений в
дружбе  и  любви,  стал  снова  подробно расспрашивать о  здоровье северного
властелина.
     Тут Тюфякин решил,  что настал срок для челобитной,  и в суровых словах
изложил жалобу  царя  Михаила Федоровича на  персидских послов Булат-бека  и
Рустам-бека, кои в царствующем городе Москве бесчинствовали и тем государеву
имени  бесчестье чинили.  А  особенно Булат-бек:  драку затеял со  служилыми
людьми послов грузинского царства,  вершил всякие непригожие дела  и  был  у
царского величества в непослушании.
     Неподвиж