| |
я день и ночь не думаю о твоей свободе?! Нетрудно
переодеть тебя сарбазом, но проклятый хан - да испепелит его шайтан! - давно
приказал каждого сарбаза, выходящего ночью из ворот, осматривать, освещая
его лицо фонарем и снимая с него плащ. Хитрый хан чувствует, что не навсегда
ты пожелал остаться в каменной темнице... И он с каждым днем все зорче
следит за проклятой аллахом башней.
- Значит, нет никакой надежды?!
- Да будет мне свидетель аллах! Никогда еще ты, царь царей, не был так
близок к свободе, как сейчас.
- Что? Что ты говоришь, мой Керим?!
- Удостой меня доверием, возвышенный царь! Сейчас сама судьба посылает
нам избавление. Все так крепко построено, что никакие случайности не смогут
помешать аллаху указать тебе, светлый царь, светлой царице, князю Баака и
нам, твоим рабам, дорогу в Картли.
- Что ты придумал, мой Керим?
- Не я, светлый царь царей, аллах придумал и мне вовремя подсказал.
Неизбежно мне завтра выехать по пути ловкости к достижению задуманного... Со
мной поедет Арчил-"верный глаз". Может быть, пятнадцать дней и ночей мы
будем путешествовать, может, двадцать, но, когда вернемся, в ту же ночь ты,
о мой повелитель, вскочишь на коня и помчишься, свободный, как ветер, куда
пожелаешь. Я просил азнаура Датико царицу предупредить... Никогда после
первой неудачи не посмел бы напрасно тревожить.
- И ты не приподнимешь хоть немного завесу? - спросил Баака.
- Нет, князь из князей. Удостой меня доверием. Расскажу в Метехи, если
светлый царь Луарсаб пожелает меня выслушать.
За многие годы узничества и царь Луарсаб и князь Баака привыкли во всем
доверяться преданному, благородному Кериму. И такой уверенностью дышали
сейчас его слова, что Луарсаб вдруг почувствовал себя почти свободным.
Повеселев, он на прощанье поцеловал Керима и обещал: если богу будет угодно,
Керим навсегда останется с царем Картли и своим умом будет украшать Метехи.
Радовался и Баака. Особенно его убеждало, что Арчил-"верный глаз", этот
выученик Саакадзе, будет участвовать в устройстве побега.
На следующий день в Гулабской крепости все сарбазы с завистью говорили,
что хан поручил ага Кериму привезти ему знатную хасегу, а сопровождать
баловня удачи будет гурджи, ибо новая красавица из Гурджистана.
На пыльной, заброшенной улице, где приютился домик Тэкле, готовились
словно к празднику. Уже много месяцев, кроме палящего солнца и едкой
буро-желтой пыли, ничего не было видно. И вдруг - ливень! За глинобитными
заборами слышался шутливый визг женщин, собирающих драгоценную воду; дети
оглашали воздух счастливыми выкриками; раздевшись, они бегали по улице,
утопая в липкой грязи, и, омытые ливнем, устремлялись к калитке. Уже
темнело. Сначала взбудораженная пыль вздымалась подобно тяжелой туче, но
ливень упорно прибивал ее к земле, и, словно устав бороться, она образовала
непролазное вязкое болото.
Подняв, глаза к узенькому окну, Тэкле встрепенулась. Она сначала
увидела улыбающееся лицо, потом руку царя. Он посылал ей воздушный поцелуй.
Почти никогда он так близко не подходил к решетке, никогда она так ясно не
видела его лицо. Сквозь сетку затихающего дождя в прозрачном воздухе любимый
был так близок!
Она не чувствовала ни зноя, ни прохлады. Не тяготила ее и промокшая
насквозь одежда и увязшие в липкой луже ноги. Царь! Ее царь улыбался ей и
посылал приветственный поцелуй! О, что-то произошло! Почему потеплело в
замершем сердце? И она, не отводя взора, смотрела вверх, все больше
поражаясь ясному виденью.
Напрасно старик Горгасал умолял ее покинуть болото. Она ничего не
слышала, не понимала - только одно: видеть любимого, ощущая его близость! Но
вот прощальный взмах руки и... Тэкле вздрогнула: исчезло улыбающееся лицо, и
за решеткой образовался черный провал.
Насилу вытащил Горгасал из липкой глины ноги царицы, почти на руках
понес ее домой. А сарбазы, толпившиеся у ворот, потешались над стариком,
ублажающим ведьму.
- Царица, - прошептал старик, - Датико идет следом, наверно, слово
хочет сказать.
Действительно, нагнав, Датико протянул ей монету и громко проговорил:
- Князь ради наступающей пятницы тебе прислал, - и добавил шепотом: -
Сегодня дозволь посетить твой дом, - и, не дожидаясь ответа, быстро повернул
обратно.
Нетерпение Тэкле было так велико, что она не только не сопротивлялась
старой Мзехе, но сама помогла ей смыть с себя глину и окунулась в теплую
мыльную пену, охотно следила, как преданная старуха расчесывает ей густые,
цвета гишера, косы, согласилась надеть мягкие бархатные туфельки и светлую
одежду. Да, и у нее праздник, ведь сегодня ей улыбался царь ее сердца!
Наконец ночь сдвинула над землей темные крылья. Вот сейчас... вот...
Нет, не идет верный друг. И затаив дыхание прислушивается она к ударяющимся
о медный таз запоздалым дождевым каплям. Но, кажется, стук в калитку?.. Раз,
два, три! Датико! Скорей, Датико, сердце сгорает от нетерпения! Спеши к
изнывающей Тэкле!
- О друг, как ждала тебя! Говори! Говори, почему посветлел мой царь?
Почему сегодня так близко подошел к решетке, словно хотел распахнуть
про
|
|
