сть.  Лишенная земной
неги,  зажатая в  бедах,  она,  как в  пустыне,  скиталась в злых смятениях,
подвластная удару копья вечной муки.
     Незаметно перо выпало из его руки. И он снова был не поэт, а царь...
     Не  так  просто  было  ему  решиться  на  рискованное  путешествие.  Но
обстоятельства принудили переменить Имерети на  более верное убежище,  и  он
принял гостеприимство близких ему тушин...
     Сначала имеретинский царь Георгий,  как  уже  неоднократно,  оказал ему
сердечный прием.  Посовещавшись с  верными  князьями,  он  решил  остаться в
Кутаиси  и  там  выждать  удобный  час  для  возвращения в  Кахети.  Но  для
возобновления борьбы  с  крепко засевшими персами необходимо войско -  и  он
послал князя  Чавчавадзе в  Самегрело.  Но  Леван  Дадиани наотрез отказался
подвергать свою  страну гневу шаха Аббаса.  Ни  с  чем  вернулся из  Гурии и
Вачнадзе.  Гуриели даже не дослушал: "Войско?! Что оно, на деревьях растет?!
Сколько сил надо и средств,  чтобы его собрать.  А разве Леван Дадиани умеет
предаваться сну,  когда у соседа войско гуляет по чужим странам?!  И где,  -
хотел бы он, Гуриели, знать, - блаженствует Зураб Эристави, благородный зять
царя?  Не у него ли, раньше, чем у других, надлежит искать войско?" Вернулся
и  Джандиери из Абхазети.  Светлейший Шервашидзе удивился:  "Сколько раз еще
Теймураз  собирается  отвоевывать  с  чужим  войском  свое  царство?  Почему
оттолкнул от  себя  Великого Моурави?  Разве не  продолжает отважный Георгий
Саакадзе сейчас борьбу с персами,  хотя он и не царь?" Эту мысль подхватил и
имеретинский царь,  когда к  нему за  воинской помощью обратился потерпевший
везде неудачу Теймураз. Нет, не может царь Имерети подвергать опасности свое
царство.  Или  неведомо Теймуразу,  что  прекращенная было  Великим  Моурави
вражда с  новой  силой  вспыхнула между  ним,  царем Имерети,  и  владетелем
Самегрело,  который хищно  поджидает подходящий случай захватить Имерети?  И
Шервашидзе абхазский  прав:  почему  отстранил  Великого  Моурави?  Если  бы
доверил ему с самого начала ведение войны, не пришлось бы теперь выслушивать
неприятную правду и  отказ...  Но еще не поздно,  пусть Вачнадзе проникнет к
Георгию Саакадзе,  и если тот согласится возглавить войну с Исмаил-ханом, то
Имерети,  Самегрело,  Гурия и  Абхазети,  сговорившись,  дадут войско.  Всем
известно:   только  Моурави  может  изгнать  персов  и  вновь  дать  расцвет
Картли-Кахети.
     Мелкие души!  И они носят короны и вздымают скипетры! - вскрикнул почти
громко  Теймураз,  вспоминая прошедшее.  Он  поднял перо,  гневно обмакнул в
чернила, но перо упрямо выпало вновь из его руки.
     С невероятным возмущением тогда отклонил он, Теймураз, предложение царя
Георгия.   Как,   он,   царь  Кахети,  Багратиони,  будет  униженно  просить
зазнавшегося плебея возглавить войну?!  Или  царь Картли-Кахети совсем пал?!
Или  не  он  всю жизнь боролся с  шахом Аббасом и  постоянно отвоевывал свое
царство? Выходит, что Георгий Саакадзе сильнее, чем Теймураз Багратиони?! Не
бывать такому!  И  персов изгонит!  И  воцарится!  Никогда он  не нуждался в
услугах какого-то ностевца!
     Имеретинский царь что-то начал говорить о  Гонио,  но вовремя вспомнил,
вероятно, что царь Теймураз был его гостем...
     С  каждым  днем  все  тягостнее становилось его  пребывание в  Имерети.
Пробовал он осторожно действовать через имеретинского католикоса Малахия. Но
и  тут  натолкнулся на  упорное желание "для  блага Грузии" примирить царя с
Моурави...
     "Подумай,  царь,  -  умилялся католикос Имерети,  -  не чудесное ли это
ниспослание неба? Моурави с горсточкой азнауров запер Симона в Тбилиси, даже
храбрый Хосро-мирза и  храбрейший Иса-хан не смеют высунуть оттуда не только
копье,  даже нос.  Кто не знает, как, оставленный князьями, прибег Моурави к
молитве, и божья матерь помогла ему в битве с врагами Христа?"
     А за окном шумят и шумят листья. И сквозь жалобу леса снова пробиваются
слова  Малахия:  "Не  беру  на  себя  грех  осуждать  святого  отца,  но  не
благоразумнее ли для картлийского духовенства помочь богоугодному делу?"
     - А мы, царь Багратиони, не богоугодное хотим свершить?!
     Теймураз с силой ударил по мраморной подставке.  Чернильница отскочила.
Тотчас придвинув ее обратно,  он резко обмакнул перо и погрузил свои мысли в
"Жалобу на мир":  "Миру,  смотри,  не доверься..." Вдруг Теймураз откинулся:
ему почудилось,  что он мчится на колеснице...  неожиданно на узком повороте
круто повернуло колесо.  И  почувствовал укол в сердце,  точно слова Малахия
вонзались  в   него.   Елейно,   наставительно  звучал  голос  имеретинского
католикоса:  "Да  благословит господь бог  твое  оружие,  царь Теймураз!  Да
пребудет с тобой благодать!..  Но... почему картлийское духовенство, сильное
войском, не пришло к тебе на помощь?"
     Он  долго  не  отвечал  католикосу  Малахия  и   внезапно  повелительно
вскрикнул:  "Неблагоразумно подвергать церковь опасности,  когда  магометане
сидят в Картли-Кахети!" Почему-то Малахия вскинул руки, и голос его напомнил
шуршание шелковой рясы:  "А  не  потому  ли,  что  святой  отец  боялся тебе
доверить войско?.."
     Дикая ревность вновь обуяла Теймураза.  В сердце разгоралась ненависть.
"О,  болит мое сердце!" -  н