| |
чувство негодования. Но оставим эту страсть Филарха к необычайному: сказано о
ней достаточно. По моему мнению, Аристомах, хотя бы даже не повинен был перед
ахеянами ни в каком ином преступлении, заслужил жесточайшую кару своим
поведением и беззакониями относительно родины. Правда, историк с целью
возвеличить его и усилить негодование читателей по поводу его печальной участи,
говорит, что он не только сам был тираном, но и происходил от тиранов. На самом
деле нельзя выставить против человека более тяжкого обвинения, чем это. Ибо с
самым именем тирана соединяется ненавистнейшее представление; оно обнимает
собою все неправды и беззакония, известные людям. Если бы, как утверждает
Филарх, Аристомах понес ужаснейшее наказание, то и тогда он недостаточно
заплатил бы за тот единственный день, в который Арат во главе ахеян вступил в
Аргос, выдержал жестокие и опасные битвы за освобождение аргивян и все-таки
вынужден был уйти оттуда, так как в страхе перед тираном ни один из городских
соумышленников его не принял участия в деле. Между тем Аристомах,
воспользовавшись этим случаем и предлогом, велел пытать и удавить на глазах
родственников восемьдесят ни в чем неповинных знатнейших граждан, будто бы
соучастников ахеян в нападении на город. Я обхожу молчанием прочие злодеяния,
совершенные за всю жизнь им и предками его; длинно было бы исчислять их.
60. Итак, не должно возмущаться тем, если Аристомах и сам претерпел нечто
подобное; напротив, было бы гораздо возмутительнее, если б он не испытал этого
и умер ненаказанным. Равным образом не должно ставить в вину Антигону и Арату
того, что они захваченного во время войны тирана предали мучительной смерти,
ибо хвала и честь от людей здравомыслящих была бы наградою им и тогда, если бы
они отметили ему смертью даже в мирное время. Какой участи заслуживал он за
вероломство относительно ахеян, не говоря уже о вышеупомянутом злодеянии? Ибо
незадолго до того он сложил с себя власть тирана, вынужденный к тому
обстоятельствами вследствие смерти Деметрия * . Сверх всякого ожидания
благодаря доброте и великодушию ахеян он был вне всякой опасности; ахеяне не
только не покарали его за все деяния, совершенные во время самовластия, но
приняли его в свое государство и облекли его почетнейшим званием, выбрав своим
вождем и стратегом. Но Аристомах очень скоро забыл оказанные ему милости и, в
надежде на Клеомена рассчитывая получить несколько большие блага в будущем, он
в самое трудное время отторгнул родной город от ахеян и изменил им, чтобы
соединиться с врагами. Захватив такого человека, подобало казнить его
мучительною казнью не в Кенхреях и не ночью, как говорит о том Филарх; его
следовало водить по всему Пелопоннесу, пытать в поучение другим и затем лишить
жизни. И, однако, как ни велика была его преступность, Аристомах не испытал
ничего подобного: кенхрейские палачи кинули его в морскую пучину.
61. Кроме того, Филарх сообщает с преувеличениями и широковещательно 205 о
бедствиях мантинеян, давая ясно понять, что, по его мнению, задача историка
состоит в изложении несправедливых деяний. Напротив, о великодушии
мегалопольцев, которое они проявили в это самое время, он не упоминает вовсе,
как будто исчисление преступлений важнее для истории, чем сообщение о
благородных и справедливых действиях, или же, как будто читатели исторического
сочинения скорее могут быть исправлены описанием противозаконных и
отвратительных поступков, а не прекрасных и достойных соревнования. Так, Филарх
с целью показать великодушие и умеренность Клеомена в отношении врагов
рассказывает нам, каким образом Клеомен взял город, как он нерушимо сохранил
его и тотчас отправил к мегапольцам в Мессену вестника с письмом, в котором
предлагал обратно принять город в целости и сделаться его союзниками. В
дальнейшем повествовании он останавливается на том, как мегалопольцы при чтении
письма не дозволили прочитать его до конца и едва не побили камнями вестников.
То, что следовало за этим и что собственно составляет предмет истории, он
опустил, именно: похвалы мегалопольцам и лестное упоминание о достойном
настроении их, хотя все это напрашивалось само собою. Действительно, если мы
считаем людьми доблестными тех, которые предприняли войну за друзей и союзников
только на словах и в постановлениях, если мы не наделяем одними похвалами, но и
самыми щедрыми дарами людей, претерпевших опустошение полей и осаду своего
города, то каково должно быть мнение наше о мегалопольцах? Разумеется, самое
высокое и самое лестное. Вначале они предоставили свою страну на жертву
Клеомену, потом совершенно лишились отечества из расположения к ахеянам,
наконец в то время, когда неожиданно и необычайно явилась им возможность
получить обратно родину невредимою, они предпочли потерять поля, гробницы,
святыни, родной город, имущество, словом все, что составляет насущнейшее
достояние людей, лишь бы не нарушить верности союзникам. Есть ли и может ли
быть что-нибудь прекраснее? На чем другом с большею пользою может остановить
историк внимание своих читателей? Каким другим деянием он может успешнее
побудить людей к соблюдению верности и к заключению союзов с государствами
честными и стойкими? Между тем Филарх не сообщает ничего этого, закрывая глаза,
как мне кажется, на дела прекраснейшие и внимания историка наиболее достойные.
62. Вслед за сим он прибавляет, что из добычи Мегалополя досталось на долю
лакедемонян шесть тысяч талантов, из коих, согласно обычаю 206 . Клеомен
получил двести. В его уверениях каждый прежде всего поражается непониманием и
незнанием общеизвестных предметов: состояния и богатства эллинских государств;
а историкам должно быть это известно прежде всего. Я утверждаю, что не только в
те времена, когда имущество пелопоннесцев было совершенно истреблено
македонскими царями и еще больше непрестанными междоусобными войнами, но даже и
|
|
