в наши дни, когда все пелопоннесцы живут в согласии и наслаждаются , 
по-видимому, величайшим благосостоянием  207 , невозможно в целом Пелопоннесе 
собрать такую сумму денег только за движимое имущество, не считая людей. Что мы 
говорим не по догадкам, но с достаточным основанием, ясно будет из 
нижеследующего: всякий читал об афинянах, что в то время, когда они вместе с 
фивянами предпринимали войну против лакедемонян, выставили десять тысяч воинов 
и вооружили командою сто трирем, что в это время они в видах взимания налогов 
для войны подвергли оценке всю землю, дома и остальное имущество, и все-таки 
общая оценка состояния дала меньше шести тысяч талантов на двести пятьдесят  
208 . Отсюда можно ясно видеть всю основательность только что высказанного мною 
мнения о Пелопоннесе. Что в те времена из одного Мегалополя можно было получить 
больше трехсот талантов, этого не решится утверждать никто, даже при всей 
склонности к преувеличению, ибо всем известно, что большинство свободных и 
рабов бежало тогда в Мессену. Но убедительнейшим подтверждением вышесказанного 
может служить следующее. Как в отношении населения, так и по богатству 
мантинеяне не уступали ни одному из аркадских народов, с чем согласен и сам 
Филарх; однако, когда после осады они отдались во власть неприятеля, причем 
нелегко было ни уйти кому-либо, ни что-либо похитить тайком, они в то время 
доставили добычи всего вместе с людьми только на триста талантов. 

63. Еще изумительнее дальнейший рассказ Филарха. Так, он уверяет, что дней за 
десять до сражения прибыл от Птолемея посол для уведомления Клеомена, что 
Птолемей * отказывается от содержания его войска и советует ему помириться с 
Антигоном. При этом известии, говорит он, Клеомен заключил, что необходимо 
попытать счастья в решительной битве прежде, чем вести эти дойдут до войска, 
так как он не имел никакой возможности уплатить жалованье воинам из собственных 
средств. Но если в то же самое время он был обладателем шести тысяч талантов, 
то щедростью в издержках мог превзойти самого Птолемея. Располагая даже только 
тремястами талантов, он мог бы совершенно спокойно и легко вести войну против 
Антигона. Утверждать, с одной стороны, что все надежды Клеомена покоились на 
Птолемее и его поддержке, а с другой — тут же уверять, что в руках его были 
столь значительные суммы, значит обнаружить в высочайшей степени недостаток 
смысла и сообразительности. У этого историка во всем его сочинении есть много и 
других подобных суждений относительно занимающего нас времени, но, памятуя 
первоначальный план, я полагаю, что сказанного выше достаточно. 

64. По взятии Мегалополя, когда Антигон зимовал в городе аргивян, Клеомен с 
началом весны стянул свои войска, обратился к ним с подобающим увещанием, затем 
переступил границы и вторгся в землю аргивян  209 . Большинству предприятие это 
казалось безрассудно смелым, потому что проходы были укреплены самою природою; 
напротив, люди сообразительные находили его безопасным и верно рассчитанным. 
Действительно, Клеомен видел, что Антигон распустил свои войска, поэтому с 
достоверностью знал, во-первых, что вторжение совершится беспрепятственно, 
во-вторых, что опустошение страны до городских стен вызовет в аргивянах, на 
глазах коих это будет совершаться, недовольство Антигоном и жалобы на него. 
Если, думал Клеомен, царь не в состоянии будет выносить укоров толпы, сделает 
вылазку со своими войсками и даст битву, то ясно, что при данных 
обстоятельствах победа достанется ему легко. Если же, наоборот, Антигон 
останется верен своему плану и не тронется с места, то он, Клеомен, наведет 
такой страх на неприятелей, а собственным войскам вселит такую бодрость духа, 
что отступление его на родину совершится беспрепятственно. Как рассчитывал 
Клеомен, так и случилось. При виде опустошаемых полей народ собирался толпами и 
поносил Антигона, а тот, как подобает вождю и царю  210 , считал нужным 
сообразовать свои действия прежде всего с голосом рассудка и оставался 
спокойным. Между тем Клеомен, согласно первоначальному плану, разорил страну, 
навел ужас на врагов, ободрил собственные войска перед лицом угрожающей 
опасности и невредимо возвратился домой. 

65. С началом лета, когда после зимовки собрались македоняне и ахеяне, Антигон 
снова стал во главе войска и вместе с союзниками двинулся в Лаконику. В фаланге 
македонян он имел десять тысяч воинов, пелтастов  211 три тысячи, конницы 
триста человек, сверх того тысячу агрианов  212 и столько же галатов; всех 
наемников у него было три тысячи пехоты и триста конных воинов, по стольку же 
отборных  213 ахеян пеших и конных, вооруженных по способу македонян тысяча 
мегалопольцев с мегалопольцем Керкидом во главе. Что касается союзников, то 
беотян он имел две тысячи человек пехоты и двести конницы, эпиротов тысячу 
пехоты и пятьдесят конных воинов и столько же акарнанов, тысячу шестьсот 
иллирян с вождем Деметрием Фарским. Таким образом, всего войска Антигон имел 
двадцать восемь тысяч человек пехоты и тысячу двести конницы. Со своей стороны, 
Клеомен в ожидании неприятельского вторжения прикрыл гарнизонами, рвами и 
засеками все прочие проходы в страну, а сам расположился с войском у города, 
именуемого Селласией  214 , имея при себе всего до двадцати тысяч воинов: он не 
без основания соображал, что неприятель попытается вторгнуться в этом месте. 
Так и вышло. У самого выхода в Лаконику поднимаются две возвышенности, одна из 
коих называется Эвою, другая Олимпом  215 ; между ними идет дорога в Спарту 
вдоль реки Ойнунта. Клеомен оградил оба холма рвом и валом, на Эве выстроил 
периэков  216 и союзников, дав им в начальники брата Эвклида, а сам с 
македемонянами и наемниками занял Олимп. На равнине вдоль реки по обеим 
сторонам дороги он поставил конницу с небольшим отрядом наемников. По прибытии 
к Лаконике Антигон увидел, что местность укреплена самою природой, что Клеомен