происшедшей будто бы от того, что царь вышел из-под благотворного влияния Арата.
 Но никто больше самого Арата не помогал водворению Антигона Досона в 
Пелопоннесе, никто больше его не содействовал упрочению владычества Филиппа над 
Элладою. Немезида жестоко покарала Арата за близорукость: он умер 
насильственною смертью, будучи отравлен по распоряжению Филиппа. «Так-то 
награжден я за дружбу к Филиппу», — говорил Арат, умирая от яда. Полибий 
укоряет Демосфена за его излишний афинский патриотизм, потому что Демосфен 
осуждал допущение Филиппа и Александра в Пелопоннес; сам он сочувствует 
вмешательству македонских царей в дела Пелопоннеса, потому что оно обращено 
было против Спарты на пользу близких и дорогих для нашего историка 
мегалопольцев и прочих аркадян. Но македонское вмешательство должно было 
кончиться и кончилось на самом деле расторжением союзных организаций в этом 
самом Пелопоннесе, насаждением тиранов в городах и помещением чужеземных 
гарнизонов, расторжением тех отношений, беспощадная борьба с которыми стяжала 
наибольшую славу любимцу Полибия — Арату. При более внимательном отношении 
нетрудно заметить постоянную связь, в какой находились рост ахейского союза и 
ослабление Македонии. Союз ахеян возродился, когда македонская династия занята 
была войнами с галлами и ослаблена домашними смутами; второй период развития 
федерации открылся смертью Деметрия II, в котором эллинские тираны потеряли 
своего кормильца и опору. Конец македонской гегемонии в Пелопоннесе, 
водворившейся при Антигоне Досоне, ознаменовался после 198 и 196 гг. до Р. X. 
быстрым расширением ахейского союза; но теперь на месте македонских царей был 
римский сенат. 

Как с македонской гегемонией, так еще скорее примирился историк с римским 
завоеванием. Непосредственное чувство эллинского патриотизма и свободы было 
более живуче в массах пелопоннесцев и в грубых этолянах. Клеомен вернее, нежели 
Арат, воплощал в себе эллинские предания, и в союзническую войну 
восторжествовавшая в Спарте народная, или клеоменовская, партия поспешила 
заключить союз с этолянами. Опору македонскому влиянию Антигон Досон нашел в 
спартанской олигархии. Впоследствии в борьбе с Римом упорное сопротивление 
завоевателю оказывали народные партии в городах и союзах, а беспощадность 
римлян по отношению к этолянам обусловливалась неуступчивостью их и всегдашнею 
готовностью встать самим против завоевателя и соединить около себя прочих 
эллинов во имя независимости родной земли. Рассудительное меньшинство, к коему 
принадлежал и Полибий, видело спасение Эллады единственно в примирении с 
совершившимся фактом и, стараясь подыскать оправдание для своего поведения в 
воображаемых несравненных достоинствах как самого победителя, так и его 
учреждений, поставляло в заслугу себе заботу о возможных улучшениях в положении 
завоеванной Эллады. Народные массы, напротив, увлекаемые до самозабвения 
любовью к родине, готовы были погибнуть в непосильной борьбе за свободу. 
Предоставленные самим себе, разъединенные предшествующей историей и 
социально-экономическими распрями, они не находили ни целесообразных орудий 
борьбы, ни таких форм общежития, которые сплотили бы всех или по крайности 
значительное большинство эллинов в единую политическую и военную силу. Не более 
дальновидны и изобретательны были и их вожди; более благоразумные из них, 
сознавая бесплодность сопротивления и не теряя самообладания, предпочитали 
приспособляться к новому порядку вещей и тем спасти хоть что-нибудь от 
разрушения и гибели. Личности, к концу ахейской войны выдвинутые на поверхность 
движения только тем, что не останавливались ни перед какими средствами, лишь бы 
дать исход народному возбуждению, не обладали ни политическими, ни военными 
дарованиями, и люди благомыслящие, как Полибий, например, почитали деятельность 
их более пагубною для Эллады, чем самое завоевание. Во всяком случае, на первых 
порах завоевание приносило с собою некоторое умиротворение, и потому нельзя не 
верить Полибию, что по разрушении Коринфа и водворении римского господства у 
всех на устах была поговорка: «Если б не скорая гибель, мы пропали бы». 
Примирение совершалось тем легче, что роковой конец борьбы с Римом более 
проницательные из эллинов давно предвидели. Так, Филопемен с уверенностью 
говорил: «Настанет некогда пора, и эллины вынуждены будут исполнять все по 
приказу». 

В заключение настоящего очерка нам остается изложить существенные черты союзной 
организации ахеян. 

К сожалению, для характеристики взаимных отношений между центральной властью 
союза и отдельными членами его мы не располагаем документом, равносильным по 
значению надписи Уссинга, которая проливает свет на союзное устройство этолян. 
Однако и здесь эпиграфические свидетельства, особенно орхоменская надпись, 
объясненная Фукаром и Диттенбергером, значительно восполняют литературные 
известия. Сверх того, показания историков об ахейской федерации гораздо 
обильнее и яснее, нежели об этолийской, а это помогает раскрыть подлинную связь 
и смысл некоторых исторических явлений, односторонне освещенных историком, 
который или сам был участником событий, или черпал свои сведения из не 
беспристрастных источников. 

Когда Фюстель-де-Куланж или Фримен противополагают ахейскую федерацию 
этолийской, как союз равноправных членов на одной стороне, произвол и 
господство на другой, то нельзя не видеть в таком заключении новых историков 
зависимости от суждений главного свидетеля, Полибия. Равенство, свобода, 
истинное народоправство, в основе коих лежало благородство ахеян и милосердие,