от этолян не могут быть взяты ни стратег, ни гиппарх, ни государственный 
секретарь: очевидно, эти три лица входили непременно в состав союзного 
управления этолян. Меньшим значением пользовался казначей союза (radices), 
упоминаемый однажды в постановлении этолян в честь пергамского царя Эвмена II 
(197—157 гг. до Р. X.). 

Сделанное выше обозрение данных исторических и бытовых, кажется, не оставляет 
места сомнению в том, что изображение этолян у Полибия, тем самым и у Ливия, 
страдает прежде всего односторонностью. Оно нисколько не выясняет выдающейся 
роли, какую играл союз этолян в течение столетия с лишним в истории независимой 
Эллады, если, разумеется, не считать объяснением выдающегося исторического 
явления той характеристики этолян, в силу которой как природные этоляне, так и 
другие племена, усвоившие себе их имя, являются ордою хищников, «привыкших жить 
грабежом и всякого рода беззакониями»   ** . По происхождению и состоянию 
Полибий принадлежал к избранным гражданам Мегалополя и ахейского союза; 
воспитанный в школе Филопемена и отца своего Ликорта, стратега ахеян, Полибий 
получил блестящее по своему времени образование, более всего содействовавшее и 
сближению его с Сципионами. Наравне с прочими современниками ему чуждо было 
историческое понимание событий и учреждений, и потому многие части его истории 
представляют не столько беспристрастное всестороннее объяснение условий и 
причин, сколько субъективную оценку личностей и субъективное толкование событий,
 а также сокрытых для наблюдения мотивов. Черты первобытной грубости, во многом 
отличавшие быт этолян, заслоняли собою в глазах историка положительные стороны 
организации этолийского союза, то, что было в ней источником силы и 
привлекательности для других эллинов. Отнестись к этолянам так, как новая 
историческая наука учит относиться ко всякому предмету изыскания, Полибий не 
мог: для него, как и для тех из его современников, которые воспитывались в 
условиях высоко развитых городских республик, этоляне и близкие к ним по 
развитию племена представляли явление во многих отношениях давно пережитое; к 
уразумению учреждений подобных народов и совершающихся в среде их событий 
необходимо было прилагать приемы изыскания сравнительно-исторические, блестящее 
начало коих у Фукидида не имело продолжателей у последующих историков; да и сам 
Фукидид не остался верен себе: в большинстве случаев и он при оценке старины 
пользуется критерием, заимствованным из круга понятий и отношений ему 
современных. Еще последовательнее Фукидида был, как мы постараемся доказать в 
другом месте, Полибий в приложении субъективной критики к историческим явлениям 
давнего прошлого. В эллинской историографии мы наблюдаем приблизительно такое 
же отношение к старине, какое отличало древнеэллинских художников, чуждых 
стремления к точности в воспроизведении архаических сюжетов: на многочисленных 
памятниках пластики и вазной живописи мифологические и героические сцены 
изображены в современной художнику обстановке; из своей собственной эпохи он 
переносил в изображаемые сцены вооружение, одежду, утварь. Соблюсти меру 
спокойствия в оценке этолийского союза было тем труднее для Полибия, что Ахая, 
политическая родина историка, много раз жестоко терпела от вторжений этолян   
*** , что главным источником для него в изображении этолян был Арат, «с давнего 
времени питавший вражду к ним»   * , в большинстве случаев военные действия 
этолян сопровождались грабежом и разорением мирных поселений, и нередко 
причиною войны было не что иное, как поиски за добычей без всяких политических 
расчетов и благовидных предлогов. Но что было доблестью в доброе старое время у 
всех эллинов, что поощрялось общественным мнением в некоторых отсталых частях 
Эллады до позднейшего времени, то встречалось осуждением и негодованием со 
стороны других эллинов, давно привыкших к иному порядку жизни и усвоивших себе 
иные понятия международного права. Любопытно, впрочем, как живучи еще были в 
среде самих ахеян те черты нравов, которые так возмущали Полибия в этолянах. 
После жестокого поражения при Ладокиях ( 227 г . до Р. X.) ахеяне держали 
собрание в Эгии и недовольство свое Аратом, которого считали виновником 
поражения, выразили постановлением не отпускать ему больше денег из 
государственной казны на военные расходы и содержание наемников с тем, чтобы он 
воевал на свой счет, если угодно   ** . Постановление это приравнивало Арата к 
Доримахам и Скопасам, этолянам, которые во главе вооруженных отрядов совершали 
настоящие военные походы без ведома или решения народного собрания. Насколько, 
с другой стороны, трудно было Полибию соблюсти спокойствие и беспристрастие в 
обсуждении этолян, может видеть каждый при чтении рассказа IV 3—7, 9—16. До 
этого времени союзники этолян, мессеняне, после битвы при Кафиях просили 
ахейское собрание принять их в союз Антигона: просьба их сначала была отложена 
до решения всех союзников; но Арат оказал им помощь, как новым ахейским 
союзникам. Уведомленные об этом этоляне решили воевать с ахеянами только в 
таком случае, если те не откажутся от союза с мессенянами. В таком решении 
этолян историк усматривает величайшую глупость и явное коварство. «Будучи сами 
союзниками как ахеян, так и мессенян, — рассуждает Полибий, — они объявляли 
войну ахеянам, если ахеяне и мессеняне будут жить в дружбе между собою и в 
союзе; если, напротив, ахеяне выберут войну с мессенянами, то этоляне обещали 
заключить с ними отдельный мир» (15). Но этоляне в описываемое время не 
состояли ни в каком союзе с ахеянами. Сам же Полибий подробно рассказывает о 
кровавой стычке между отрядом Скопаса и Доримаха и ахеянами при Кафиях (11—12); 
дело не дошло еще до формального объявления войны собранием этолян, но ахеяне 
(15) решили уже принять мессенян в союз и набирали войска против этолян. 
Правдивость историка в передаче фактов дает нам средство к поправке его 
суждений, внушенных, очевидно, «Записками» Арата, который имел все основания 
негодовать на этолян (12—14)   *** .