достигнутой не только силою оружия этолян, но главным образом их политическими 
учреждениями и общественными нравами. Ввиду изложенных выше фактов, большею 
частью имеющих за себя или документальные свидетельства, или показания 
противников этолян, нет, кажется, нужды настаивать на том, что многие 
подробности в судьбе этолийской федерации решительно несовместимы с 
представлением об этолянах как о дикой орде хищников и разбойников. Между тем 
такое именно представление может вынести читатель из беглого чтения эллинского 
или римского историка, такое представление и господствовало до последнего 
времени в исторической науке. Дройзен в «Истории эллинизма» неоднократно 
называет этолян «организованным сотовариществом разбойников», «клефтами»; еще 
настойчивее в этом отношении Фримен в «Истории федеративного управления». Союз 
этолийских племен для него немногим более шайки разбойников, «верных друг другу 
и враждебных остальному миру». Все политическое поведение этолийской лиги, 
противополагаемой ахейской, в течение целого столетия Фримен называет подлым; 
все помыслы этолийской лиги направлены были только к грабежу или в большинстве 
случаев к эгоистической завоевательной политике. Как видит читатель, 
уравнительным союзом или новый историк соединяет предметы далеко не однородные. 
Словом, этолийская федерация предстает перед историком как собрание разбойников 
и пиратов, как общий враг Эллады и человечества. Не менее суровый приговор 
произнесен над этолянами Моммзеном, для которого этоляне — шайка клефтов, а 
политика их — «организованное разбойничество», «безобразнейшее распутство и 
своеволие»; самый народ — «ничтожный, жалкий и лукавый». Профессор Васильевский 
в упомянутой выше монографии нашел удобным вовсе не касаться учреждений и 
судьбы этолийской федерации, хотя, казалось бы, трудно обойти столь выдающееся 
явление в исследовании, посвященном заключительному периоду независимой Эллады; 
но и наш ученый называет народ этолян «этолийскими ландскнехтами», «этолийскими 
разбойниками». Почти такое же отношение к этолянам мы находим у Гарцберга и 
Пети-де-Жюльвиля   ** . 

Однако этоляне имеют и многочисленных защитников. Не говоря о Рейске, 
подвергающем Полибия жестокому обличению в лживости вообще, а равно о Шорне, 
воздерживающемся от каких-либо общих заключений о древних свидетелях, уже 
Титман в историческом очерке союзов ахейского и этолийского заподозревает 
беспристрастие Полибия по отношению к этолянам, а Лукас, Брандштеттер, Ларош 
решительно принимают этолян под свою защиту и всячески стараются подорвать 
авторитет эллинского историка. Слабая сторона защиты состояла в том, что 
защитники располагали почти исключительно тем самым материалом, какой находили 
у древних историков, и только путем сличения и субъективного толкования 
литературных известий старались открыть ошибки или преувеличения в 
отрицательном освещении этолян. Но за десять лет до выхода в свет «Истории» 
Фримена 138 дельфийских надписей изданы были в замечательном сочинении Леба и 
Вадингтона «Voyage archeologique en Grece» (1853), но они остались неизвестными 
английскому историку, равно как и те надписи, которые в 1861 г . изданы 
Михаелисом и Конце (Annali del' Instit. di correspond. XXXIII 66—74). Наконец, 
в 1863 г . благодаря много раз упомянутому сборнику дельфийских надписей Вешера 
и Фукара стало известно 620 подлинных документов, проливающих новый свет на 
федерацию этолян в период векового преобладания их в дельфийской амфиктионии, в 
тот самый период, к которому относятся известия Полибия и Ливия и который, по 
выражению Фримена, представляет в этолийской истории сплошной ряд грабежей и 
разбоев. После этих открытий в области эпиграфики сделалось совершенно 
невозможным противоположение федераций ахейской и этолийской или уверение, 
будто «около зерна древней панэтолийской общины располагалась механически, 
внешним образом масса племен и политий, ближних и дальних, причем одни из них 
были обложены данью, другие связаны сомнительной дружбой, третьи состояли на 
положении покровительствуемых союзников, и все определялось случайными 
обстоятельствами»   * . С другой стороны, получает настоящий смысл и значение 
указание Филопемена на одну из особенностей этолийского политического строя, 
как на пример, достойный подражания. Глава ахейского союза, доблестнейший из 
эллинов своего времени, Филопемен в собрании ахеян 192   г . до Р. X. 
отказывается от подачи голоса в вопросе о войне, мотивируя отказ свой тем, что 
у этолян точно так же стратег не участвует в голосовании по вопросу о 
предстоящей войне. И собрание ахеян довольствовалось таким ответом своего 
стратега. Очевидно, ни ахеяне, ни Филопемен не могли бы руководствоваться в 
своем поведении примером разбойничьей шайки. 

Во всяком случае, изложенные выше факты, как засвидетельствованные надписями, 
так и сообщаемые историками, неизбежно приводят к заключению, что точка зрения 
Полибия, Ливия или Филиппа V на этолян не может считаться ни общеэллинскою, ни 
исторически верною. Могущество этолян создано было совокупными силами многих 
эллинских народностей и поселений; в течение десятков лет имя этолян было 
собирательным, под которым разумелись не одни аподоты, эвританы и агреи; многие 
племена эллинов, усваивая себе имя этолян, органически сливались с ними в одно 
политическое целое, не обнаруживали охоты покидать их в самую критическую 
годину. Понятно, почему выяснение федеративной организации этолян, а равно 
положения ее среди прочих эллинов сделало в последние годы значительные успехи 
в исследованиях А. Моммзена, Вешера, Фукара, Бюхера, Вейля, Зауппе, Бюргеля, 
Куна: эпиграфический материал занимает в этих исследованиях главное место. 
Дюбуа, бывшему члену французской школы в Афинах, принадлежит первая попытка 
представить на основании не только литературных, но и эпиграфических данных 
исторический очерк обеих федераций и сравнительную характеристику их учреждений.