суммы; но он является позорнейшим и бесчестнейшим из даров, если принять во 
внимание намерение дародателя и употребление, на какое дар назначается. «Законы 
наши возбраняют кому бы то ни было из граждан, будет ли это частное лицо, или 
должностное, принимать дары от царя под каким бы то ни было видом; поэтому 
принять деньги и дать подкупить себя открыто всему гражданству было бы деянием 
не только противозаконнейшим, но, несомненно, и постыднейшим. В самом деле, и 
позорно, и гибельно было бы ежегодно принимать собранию ахеян угощение от 
Эвмена и затем, как бы испив отравы, совещаться о союзных делах. Теперь дает 
деньги Эвмен, потом предложит Прусий, засим Селевк, а так как царства и 
народные правления противоположны по самой природе, и так как большинство 
важнейших совещаний всегда касается наших распрей с царями, то неизбежно и 
несомненно получается одно из двух: или выгоды царей будут поставлены впереди 
нашего собственного блага, или в противном случае мы в мнении всех окажемся 
неблагодарными, врагами наших собственных мздовоздаятелей». Поэтому Аполлонид 
убеждал ахеян не только отказаться от денег, но и выразить негодование Эвмену 
за самую мысль о таком предложении. 

За Аполлонидом поднялся эгинец Кассандр; он напомнил ахеянам, какую беду 
претерпели эгиняне за присоединение к ахейскому союзу 22 , когда Публий 
Сульпиций подошел к ним с флотом и несчастных эгинцев всех продал в рабство. Мы 
говорили уже о том, каким образом этоляне согласно договору с римлянами 
завладели эгинским городом и уступили его за тридцать талантов Атталу  * . 
Изобразив перед ахеянами это бедствие. Кассандр просил Эвмена снискать себе 
благоволение ахеян не денежным подарком, но возвращением города эгинцам: этим 
он приобретет наверное всеобщую любовь ахеян. Кассандр убеждал не принимать 
даров от Эвмена и тем не отнимать у эгинцев надежды на освобождение хотя бы в 
будущем. Народ был так тронут этими речами, что никто не посмел замолвить слово 
в пользу царя, и предлагаемый дар был с криком единогласно отвергнут, хотя и 
получение столь большой суммы было весьма соблазнительно. 

12. Засим приступили к обсуждению дела Птолемея. Когда введены были в собрание 
послы, которых ахеяне отправляли к Птолемею, выступил вперед Ликорт в 
сопровождении египетских послов и прежде всего дал отчет в том, каким образом 
были даны ими и получены клятвенные заверения относительно союза, и к этому 
добавили, что в дар ахейскому народу они привезли с собою медных вооружений для 
шести тысяч пелтастов и двести талантов 23 меди. Ликорт с похвалою говорил о 
царе и конец своей речи посвятил дружбе царя и его преданности ахейскому союзу. 
После того поднялся с места стратег ахеян Аристен и к послу от Птолемея, равно 
и к послам от ахеян, отправленных в Египет для возобновления союза, обратился с 
вопросом, о возобновлении которого из союзов идет речь. Никто не ответил на 
вопрос; напротив, все торопливо расспрашивали друг друга, и собрание было 
чрезвычайным. Трудность положения состояла в следующем: у ахеян с царством 
Птолемея существовало несколько союзов, которые сильно разнились между собою, в 
зависимости от времени и от того, при каких обстоятельствах был заключен тот 
или другой союз. Между тем ни посол Птолемея, ни отправленные ахеянами послы не 
входили в рассмотрение того, который из союзов должен быть возобновлен, 
довольствуясь общими разговорами о предмете и обменявшись клятвами, как будто 
существовал один только союз. Когда поэтому стратег поименовал перед собранием 
все союзы, изложил подробно условия каждого из них и выяснил большие отмены 
между ними, народ пожелал знать, какой же из союзов возобновлен. Так как не 
могли отвечать на этот вопрос ни Филопемен, в бытность которого союзным 
военачальником совершено возобновление союза, ни Ликорт и его товарищи, 
ходившие в Александрию, то всех их признали за людей, в союзном деле 
поступивших необдуманно, а Аристена все превозносили, как человека, который 
один знает, что говорит; по его настоянию предложение не было принято собранием,
 и дело вследствие упомянутого выше недосмотра было отложено. Когда затем вошли 
в собрание послы от Селевка, ахеяне постановили возобновить дружественный союз 
с Селевком, но предложение его подарить суда в данное время отклонить. Покончив 
с этими делами, ахеяне разошлись по своим городам. 

13. Квинт Цецилий в Аргосе перед союзными властями ахеян. Некоторое время 
спустя, в середине празднества 24 прибыл из Македонии Квинт Цецилий 25 на 
обратном пути от Филиппа, куда ходил легатом. Когда стратег Аристен созвал 
союзные власти в Аргос, Квинт явился в собрание с укоризненною речью о том, что 
ахеяне поступили с лакедемонянами не в меру сурово и жестоко, и настойчиво 
увещевал их исправить допущенную раньше ошибку, Аристен ничего не возражал, 
самым молчанием давая понять, что не одобряет принятых ахеянами мер и 
соглашается с мнением Цецилия. Тогда мегалополец Диофан, больше бравый воин, 
нежели государственный человек, поднялся с места и, увлекаемый враждою к 
Филопемену, не сказал ничего в оправдание ахеян, напротив, дал еще Цецилию 
случай заявить другую жалобу на ахеян, именно: по словам Диофана, ошибки 
допущены в устроении дел не одного Лакедемона, но и Мессены. В это время в 
среде мессенян 26 существовали разногласия относительно предписания Тита об 
изгнанниках и толкования того предписания, предложенного Филопеменом. Когда, 
таким образом, оказалось, что у него имеются единомышленники в рядах самих 
ахеян, Цецилий еще больше рассердился на то, что присутствующие должностные 
лица медлят принять его мнение. Но когда Филопемен и Ликорт, затем и Архон 
подробно и всесторонне доказали, что дела Спарты устроены не только правильно, 
но и с наибольшей выгодой для самих лакедемонян и что невозможно изменить 
что-либо в существующих отношениях, не нарушая божеских и человеческих законов,