доставили перехваченное письмо и соглядатаев; письмо написано было Тлеполемом к 
войскам и уведомляло о скором его прибытии, тогда как соглядатаи уверяли, что 
Тлеполем уже на месте. Вследствие этого Агафокл утратил всякое самообладание; 
ему и на мысль не приходил какой-либо план действия в ответ на полученные 
известия, и он в обычную пору отправился на пирушку и там проводил время как 
всегда. Поведение матери Агафокла Ойнанфы. Между тем Ойнанфа в большом горе 
явилась в храм Деметры и Персефоны, который стоял открытым по случаю какого-то 
годичного жертвоприношения, быстро опустилась на колени и с притворными воплями 
молилась богиням, потом подсела к жертвеннику и так оставалась на месте без 
движения. Большинство женщин со злорадством молча взирало на ее горе и 
страдания; только родственница Поликрата да несколько знатных женщин подошли к 
Ойнанфе со словами утешения, ничего не зная о случившемся. Тогда Ойнанфа громко 
возопила: «Не подходите ко мне, звери! Я прекрасно знаю вражду вашу к нам, знаю,
 что и богов вы просите ниспослать на нас величайшие напасти. Однако я дождусь 
еще, если то угодно богам, что вы будете пожирать ваших собственных детей». С 
этими словами она приказала служанкам не допускать к ней знатных женщин и бить 
их, если те ослушаются. Женщины воспользовались этим предлогом и все удалились 
из храма, простирая руки к богам и призывая на Ойнанфу то самое испытание, 
какое она накликала на них. 

30. Ярость толпы. Так как граждане уже решились на восстание, а теперь в каждой 
семье раздражение подогревалось женщинами, вражда вспыхнула с удвоенной силой. 
С наступлением ночи по всему городу слышался шум, двигались факелы, туда и сюда 
ходили люди. Одни с криком собирались на ристалище, другие произносили 
зажигательные речи, третьи метались по городу и укрывались в домах и местах, не 
возбуждавших подозрения. Уже площади кругом дворца, ристалище и улицы были 
переполнены народом всех состояний, равно как и площадь перед Дионисовым 
театром, когда Агафокл, пьяный еще от недавней попойки, был разбужен известием 
о случившемся и со всеми родственниками, кроме Филона, отправился к царю. Тут в 
немногих словах он пожаловался на судьбу, потом, взяв царя за руку, поднялся 
вместе с ним в крытый ход 46 , что между Меандром и палестрою и ведет ко входу 
в театр. Вслед за сим он крепко запер за собою двое первых дверей и вошел в 
третью с двумя-тремя телохранителями, с царем и родственниками. Случилось так, 
что двери были решетчатые, пропускали свет насквозь и запирались двойными 
засовами. К этому времени собрался народ из целого города, так что не только 
гладкие места, но даже лестницы и крыши домов были заняты народом, причем 
слышались беспорядочные крики и гул, ибо вместе с мужчинами были и женщины и 
дети. В самом деле, в Александрии, как и в Карфагене, дети не меньше мужчин 
принимают участие в подобных смутах. 

31. Начинало уже светать, а неопределенный шум все не унимался, при этом можно 
было довольно ясно различать, что зовут царя. Прежде всего поднялись македоняне 
и захватили в свои руки дворцовую приемную башню. Немного спустя они узнали, в 
какой части дворца укрылся царь, бросились туда, выломали первые двери крытого 
хода, подошли ко второй и с криком требовали выдачи отрока. Агафокл понял свое 
положение и просил телохранителей отправить от его имени послов к македонянам с 
заявлением, что он отказывается от опеки, от власти и почестей, вообще от всех 
благ своих и просит только оставить ему хотя бы жалкую жизнь, так что он 
вернется в первоначальное состояние и тогда не сможет, даже при желании, 
вредить кому бы то ни было. Аристомен. Никто из телохранителей не согласился на 
это, за исключением Аристомена, который немного спустя и стал во главе 
управления. Человек этот — акарнан по происхождению; говорили, что он в зрелом 
возрасте, когда сделался властным распорядителем государства, с таким же 
умением и достоинством руководил царем и управлял делами, как раньше в пору 
счастья Агафокла угождал этому последнему. Так, он первый оказал Агафоклу 
высокую честь, какая обыкновенно достается на долю только царям, именно: у себя 
на пиршестве Аристомен ему одному из всех гостей поднес золотой венец 47 . Он 
же первый решился носить изображение Агафокла на перстне, а когда у него 
родилась дочь, назвал ее Агафоклией. Сказанного об этом, я думаю, достаточно. С 
упомянутым раньше поручением Агафокла Аристомен вышел в боковую дверь и 
предстал пред македонянами. Когда он в немногих словах объяснил, зачем пришел, 
македоняне бросились было на него и едва не закололи его тут же; но в это время 
несколько человек прикрыли Аристомена руками и просили толпу о пощаде, так что 
Аристомен отпущен был обратно с тем, чтобы или привести с собою царя к 
македонянам, или не показываться вовсе. Отпустив Аристомена с таким напутствием,
 македоняне сами подошли ко второй двери и тоже выломали ее. Из поведения и 
ответной речи македонян Агафокл и его друзья постигли теперь их злые умыслы, 
потому сначала старались просить македонян о пощаде, причем Агафокл простирал 
руки через двери, а Агафоклия обнажила грудь, по ее словам, вскормившую царя, и 
не было мольбы, к которой они не обращались, лишь бы выпросить себе только 
право жить. 32. Но никакие жалобы не действовали на толпу; тогда они послали 
ребенка с телохранителями. Как только македоняне получили царя, они тотчас 
посадили его на лошадь и проводили на ристалище. Появление царя 
приветствовалось громкими кликами и рукоплесканиями. Остановив потом лошадь, 
солдаты сняли ребенка и повели его дальше на царское место. Народ в одно и то 
же время переживал и радость, и досаду: он был очень рад, что получил ребенка, 
но досадовал на то, что преступники не захвачены и не понесли заслуженной кары. 
Поэтому македоняне не унимались и громко настаивали на том, чтобы виновные во 
всех этих бедствиях выведены были к ним и наказаны в поучение другим. День 
клонился к вечеру, а толпе не на ком было сорвать злобу. Сосибий-младший. Тогда