посещали родину в одиночку и изредка, чем давали женам своим заводить любовные 
связи с рабами вместо законных мужей, и еще больше девушкам. Это-то и было 
причиною изгнания женщин ( Сокращение ватиканское ). 

7. Пристрастие Тимея, невоздержанность его в суждениях о других, особенно об 
Аристотеле. Много ошибочного сообщает Тимей и не потому, что бы он был совсем 
несведущ в этих предметах, но потому, что его ослепляет пристрастие. Задавшись 
целью похулить кого-нибудь или, напротив, превознести, он забывает все и далеко 
выходит за пределы должного. У нас достаточно сказано, почему и на основании 
каких свидетельств Аристотель так рассказывает о локрах. Что же касается того, 
как следует смотреть на Тимея и на все его сочинение, в чем состоит долг 
историка вообще, это мы постараемся выяснить в дальнейшем изложении. Из 
вышесказанного всякий, я полагаю, видит, что оба писателя основываются в своих 
сообщениях на договорах и что догадки Аристотеля более правдоподобны; 
утверждать что-либо с полною достоверностью в таких изысканиях невозможно. 
Однако допустим, что сообщение Тимея более правдоподобно. Следует ли отсюда, 
что другой писатель, менее заслуживающий веры своим рассказом, должен 
подвергнуться всевозможным оскорблениям и хулам, чуть не смертной казни? 
Конечно нет. Мы уже сказали, что ошибки по неведению нужно исправлять 
благосклонно и снисходительно, и только преднамеренную ложь необходимо 
изобличать без пощады. 

8. Поэтому необходимо было бы доказать, что Аристотель в только что переданном 
рассказе о локрах руководствовался или желанием польстить, или корыстью, или 
враждою. Раз ничего подобного утверждать нельзя, следует согласиться, что 
злобные, ожесточенные нападки, каковы нападки Тимея на Аристотеля, бессмысленны 
и несправедливы. Аристотеля Тимей называет наглецом, легкомысленным и 
бестолковым человеком, уверяет, что он клевещет на город локров, когда называет 
их поселением беглых, рабов, прелюбодеев и бессовестных воров 32 . И это, по 
словам Тимея, «Аристотель утверждает с такою важностью, как если бы он был 
одним из военачальников , только что собственным искусством одолевшим персов в 
решительной битве у Киликийских ворот 33 , а на самом деле он — запоздалый 34 , 
презренный софист, только что закрывший пресловутую торговлю аптекарскими 
товарами, втиравшийся во все дворы и военачальнические палатки, лакомка, 
чревоугодник, везде и всегда только и думавший, что о своем чреве». На наш 
взгляд, подобные речи едва ли можно было бы терпеть от какого-нибудь бродяги и 
оборвыша на суде, писатель же серьезный, излагающий государственные события, и 
истинный представитель истории не должен не то что писать, — в мысли свои 
допускать что-либо подобное. 

9. Проверка суждений Тимея об Аристотеле. Однако познакомимся ближе с образом 
мыслей самого Тимея, сопоставим суждения обоих писателей между собою об одной и 
той же колонии и решим, который из них заслуживает такой хулы. Итак, в той же 
книге 35 истории Тимей уверяет, что в доказательствах своих не желал 
довольствоваться догадками, сам побывал у локров в Элладе и добыл точные 
сведения об их колонии. Там будто бы ему прежде всего показали писанный договор,
 заключенный с выходцами и уцелевший до нашего времени, коему предпосланы 36 
такие слова: «Как у родителей к детям» 37 . Потом, существуют будто бы народные 
постановления, согласно коим остающиеся дома и выходцы пользуются правом 
гражданства друг у друга. Наконец, будто бы локры при чтении рассказа 
Аристотеля о колонии дивились наглости писателя. Оттуда, продолжает Тимей, он 
возвратился к италийским локрам и нашел у них законы и обычаи, приличествующие 
не сброду распутных рабов, но колонии свободных людей. Так, у локров определены 
даже наказания для воров, прелюбодеев, беглых, чего не было бы вовсе, если бы 
они производили себя от таких негодных людей. 

10. Прежде всего можно спросить, к каким из локров ходил Тимей и о каких из них 
собирал он сведения. Дело в том, что, если бы у локров в Элладе было только 
одно государство, как у локров италийских, тогда, разумеется, все было бы ясно 
и не о чем было бы спрашивать. Между тем есть два народа локров 38 , и Тимей не 
дает никаких пояснений относительно того, к какому из двух народов он приходил, 
города какого из них посетил, у каких локров он открыл текст договора 39 . 
Впрочем, всем нам, я думаю, хорошо известно, что составляет отличительную черту 
Тимея, в чем он старается превзойти прочих историков и, говоря вообще, 
благодаря чему он пользуется доверием: я разумею похвальбу его точностью и 
старательностью изысканий в летосчислении и государственных документах 40 . 
Поэтому-то нельзя не удивляться, зачем он не называет нам ни города, в котором 
был найден этот документ, ни места, на котором начертанный договор находится, 
не называет и тех должностных лиц, которые показывали ему документ и беседовали 
с ним; при наличности этих показаний все было бы ясно, и в случае сомнения 
всякий мог бы удостовериться на месте, раз известны местонахождение документа и 
город. Умолчание обо всем этом ясно изобличает сознательную и намеренную 
лживость Тимея. В самом деле, если бы он напал на свидетельства такого рода, он 
бы не стал замалчивать их, напротив, ухватился бы за них, как говорится, обеими 
руками. Явствует это из нижеследующего: по поводу италийских локров он 
подкрепляет себя поименного ссылкою на Эхекрата, с которым будто бы беседовал 
об этих локрах и от которого добыл относящиеся к ним сведения, а чтобы не 
показаться человеком, дающим веру первому встречному, он присовокупляет, что 
отец этого Эхекрата раньше удостоен был от Дионисия звания посла. И неужели 
такой человек стал бы замалчивать государственный документ или древнюю надпись