ближайшую к городу. Деметрий, завидев корабли и относясь с презрением к 
малочисленности врагов, устремился из города к гавани с целью воспрепятствовать 
высадке неприятеля. 

19. Лишь только враги встретились, завязался жестокий бой; из города прибывали 
все новые и новые подкрепления, пока не вышли на битву все воины. Тогда 
приблизились к городу незаметными путями те римляне, которые в ожидании этого 
момента высадились на остров; теперь они заняли сильный холм между городом и 
гаванью и тем отрезали от города вышедших на помощь воинов. Поняв, в чем дело, 
Деметрий не думал более о противодействии высадке, собрал своих воинов и после 
увещания устремился вперед с целью дать правильную битву неприятелям, занявшим 
холм. При виде решительного стройного наступления иллирян римляне выстроились 
манипулами и ударили на врага с ожесточением. В это же время те воины, которые 
высадились на сушу и видели происходящее, стали теснить иллирян с тыла и 
произвели в их рядах, подвергавшихся нападению со всех сторон, сильное 
замешательство и беспорядок. Так как одних теснили с фронта, других с тыла, то 
войско Деметрия обратилось наконец в бегство, причем часть иллирян бежала в 
город, а большинство рассеялось по острову в непроходимых местах. Деметрий, 
имевший на случай нужды готовые лодки в нескольких уединенных пунктах, отступил 
к ним, сел в лодку и с приближением ночи отплыл. Сверх всякого ожидания он 
благополучно прибыл к царю Филиппу, у которого и прожил остаток дней. Это был 
человек смелый и отважный, но действовавший необдуманно и наугад. Поэтому и 
конец Деметрия соответствовал всему поведению его при жизни, именно: по 
соглашению с Филиппом он попытался было овладеть городом мессенян и погиб во 
время нападения  51 , которое сделано было легкомысленно и безрассудно. 
Подробнее мы скажем об этом, когда придет очередь * . Между тем римский консул 
Эмилий немедленно с первого набега взял Фар и разрушил его, овладел и остальной 
Иллирией и, все устроив здесь по собственному усмотрению, возвратился в Рим уже 
в конце лета; вступление его в город сопровождалось блестящим триумфом. 
Действительно, по мнению римлян, он обнаружил в ведении дела не только 
искусство, но в большей еще мере и храбрость. 

20. По получении римлянами известия о падении города заканфян, наверное, не 
было совещания о том, начинать ли теперь войну, хотя некоторые историки и 
утверждают противное; впрочем, они приводят еще и речи обеих сторон, совершая 
тем самым величайшую нелепость. И в самом деле, возможно ли, чтобы римляне, за 
год перед тем угрожавшие карфагенянам войною в случае вступления их на землю 
заканфян, теперь, когда карфагеняне силою взяли этот самый город, стали бы 
совещаться в собрании, начинать ли войну или нет? И как могут эти историки в 
одно и то же время изображать и крайне удрученное состояние  52 сената, и 
рассказывать, что отцы приводили с собою в сенат двенадцатилетних мальчиков, 
которые участвовали в совещаниях и не должны были ни за что открывать своим 
родственникам что-либо запретное? Во всем этом нет ни слова правды или 
правдоподобия, или же судьба сверх прочих благ наделила римлян мудростью с 
самого рождения. Нет нужды распространяться дольше об исторических сочинениях 
такого рода, каковы сочинения Херея  53 или Сосила. По моему мнению, они имеют 
значение и цену не истории, а болтовни брадобрея или простолюдина. 

Итак, римляне по получении известия о несчастии заканфян выбрали немедленно 
послов и со всею поспешностью отправили их в Карфаген с двумя предложениями на 
выбор. Принятие одного из них должно было принести карфагенянам вместе с 
имущественным ущербом и позор, принятие другого — послужить началом больших 
затруднений и опасностей, именно: или карфагеняне должны выдать римлянам 
Ганнибала и находившихся при нем сенаторов, или римляне объявляли им войну. 
Когда послы явились в Карфаген, вошли в сенат и представили эти требования, 
карфагеняне с негодованием выслушивали предложение о выборе; однако выставили 
из своей среды способнейшего человека и в свою защиту повели такую речь. 

21. Договор с Гасдрубалом карфагеняне обходили молчанием, как бы не 
существовавший вовсе; если даже он и был заключен, то не мог иметь для них 
никакого значения, как не утвержденный народом. При этом карфагеняне сослались 
на пример, поданный самими римлянами: в войне за Сицилию римский народ 
отказался утвердить договор, заключенный Лутацием, хотя Лутаций и принял его на 
том основании, что договор заключен был без согласия народа. Во всей защите 
карфагеняне настаивали и опирались на последний договор, состоявшийся в 
Сицилийскую войну, а в нем, по словам их, не сказано ни слова об Иберии, зато в 
определенных выражениях обеспечивается неприкосновенность союзников обеих 
сторон. При этом карфагеняне доказывали, что заканфяне в то время не были 
союзниками римлян, в подтверждение чего многократно перечитывали договор. Со 
своей стороны, римляне решительно отказались отвечать на оправдания карфагенян 
и заявили, что рассуждения о праве и спорных пунктах были возможны до тех пор, 
пока город заканфян оставался неприкосновенным; но раз он пал жертвою 
вероломства, карфагеняне обязаны или выдать римлянам виновных и тем ясно для 
всех доказать как свою непричастность к правонарушению, так и то, что деяние 
это совершено без их соизволения, или же в случае отказа признать себя 
соучастниками беззакония  54 . Дальше слишком общих выражений об этом случае 
предшественники наши не пошли. Однако мы считаем для себя обязательным не 
оставлять этого пункта без разъяснения, дабы люди, для которых важно и 
необходимо точное знание настоящего предмета, не впали в ошибку относительно 
важнейших совещаний, а равно дабы любознательные читатели не были введены в