не могло вступить в "башмаки" Афин и создать державу того же порядка, 
каким была Афинская архэ. К моменту вступления Агесилая на престол уже не 
существовало однородного гражданского коллектива в Спарте, который один только 
и мог быть гарантом стабильности всего общества.
Параллельно кризису "низов", наиболее ярким проявлением которого можно считать 
заговор Кинадона, для Спарты этих лет был характерен и кризис "верхов". Борьба 
за власть между ведущими правящими группировками в Спарте была выражением все 
того же общего кризиса полиса, который к этому моменту охватил уже все 
спартанское общество в целом. Как нам кажется, кризисные явления в Спарте 
носили более радикальный характер, чем это было, например, в Афинах. Объяснение 
тому, конечно, надо искать в особенностях Спартанского государства. В Спарте, 
по-видимому, позже многих других полисов Греции началась эпоха глубоких 
внутренних смут и потрясений. Создается впечатление, что Спарта сразу, без 
всякой предварительной подготовки оказалась в эпицентре самых разнообразных 
кризисных явлений, затронувших все слои спартанского общества - от его элиты до 
самых низов. Именно в такой связи - как проявление начавшегося кризиса верхов в 
Спарте - можно рассматривать, во-первых, суд над Павсанием, во-вторых, 
дальнейшую попытку этого царя хотя бы теоретически найти выход из того тупика, 
в который, по его мнению, завела Спартанское государство политика Лисандра.



3. КОРРУПЦИЯ В СПАРТЕ

Аристотель, думая о спартанских порядках своего времени, говорит о коррупции, 
процветающей в Спарте, как о явлении широко распространенном и глубоко 
проникшем во все слои общества, особенно в его высшую среду. К сожалению, эту 
тему в "Политике" он затрагивает лишь ad hoc, как иллюстрацию к картине общего 
упадка современного ему Спартанского государства. В качестве примера абсолютной 
беспринципности и подкупности спартанских высших властей он упоминает какой-то 
неизвестный нам из других источников случай, связанный с островом Андрос. По 
словам Аристотеля, в "андросском деле... некоторые из эфоров, соблазненные 
деньгами, погубили все государство..." (Pol. II, 6, 14, 1270 b). Не лучше он 
отзывается и о спартанской герусии, куда в отличие от
эфората попадали отнюдь не первые встречные: "Люди, занимающие эту должность, 
оказывается, бывают доступны подкупу и часто приносят в жертву государственные 
дела ради угождения" (Pol. II, 6, 18, 1271 а).

Судя по высказываниям Ксенофонта (Lac. pol. 14,3) и Аристотеля (Pol. II, 6, 5-7,
 1269 b), прокламируемый аскетизм и уравнительная бедность, если и оставались в 
классической Спарте, то только в качестве лозунгов. Греки, говоря об 
особенностях национального характера спартанцев, часто отмечали их безудержную 
страсть к деньгам (

filarguriva

и

filocrhmativa

) (Isocr. VIII, 96; XI, 20; Arist. Pol. II, 6, 23, 1271 b)
024_135
.

Правда, по мнению философов и историков, особенно тех, кто склонен был 
идеализировать Спарту, прославленные спартанские добродетели уступили место 
алчности и безудержному стремлению к богатству и роскоши только в конце 
Пелопоннесской войны, когда деньги потоком стали поступать в Спарту и оседать в 
карманах правящей верхушки (Xen. Lac. pol. 14, 3; Plut. Lys. 17; 18). Но 
имеются данные, которые свидетельствуют, что страсть к деньгам и связанная с 
нею коррупция были хорошо знакомы Спарте и до Лисандра.

Так, противники законопроекта, согласно которому в Спарте собирались разрешить 
свободное хождение иностранной валюты в любом виде (золотые и серебряные монеты 
или слитки), припомнили какой-то, возможно, очень древний оракул, гласивший, 
что "Спарту погубит ничто иное, как корыстолюбие (

aJ filocrhmativa Spavrtan ojlei' a[llo de; oujdevn

)" (Zenob. Prov. II, 24 = Schol. ad Eurip. Androm. 446 = Arist. fr. 544 Rose
024_3
). Судя по ссылкам, встречающимся у поздних грамматиков и схолиастов, этот 
оракул цитировал Аристотель в своей "Лакедемонской политии". Эфор относил этот 
оракул ко времени Ликурга, а Плутарх считал его современным царям Алкамену и 
Феопомпу, участникам Первой Мессенской войны (Ephor. ap. Diod. VII, 14, 5; Plut.
 Mor. 239 f; Agis 9)
024_136
.

По словам Плутарха, еще Ликург пытался искоренить свойственную спартанцам 
страсть к роскоши, за что его "особенно люто возненавидели богачи" (Lyc. 10-11).
 Павсаний, говоря о поводах, приведших к Первой Мессенской войне, приводит 
курьезную историю со спартанцем Эвафном, которого он характеризует как человека,
 ставившего "неправедную корысть выше совести и чести" (IV, 4, 4). Еще одну 
любопытную историю, относящуюся к VI в., рассказывает Геродот: спартанец Главк, 
слывший "самым честным среди тогдашних лакедемонян", не смог удержаться и 
присвоил себе деньги, оставленные ему на сохранение неким милетским богачом. 
Только вмешательство Дельф подвигло его вернуть деньги наследникам (VI, 86).
Конечно, все эти истории - не более, чем исторические анекдоты, достоверность 
которых вызывает сильные сомнения. Однако они уже заставляют усомниться в мифе 
о неподкупности, бедности и честности спартанцев. Официальная ж