истотеля, Исократа и Плутарха, которые естественно 
связали его с известной им юридической акцией, взяв ее за точку отсчета. 
Аристотель, отмечая быстро растущую диспропорцию между богатством и бедностью (

th;n ajnwmalivan th'" kthvsew"

- Pol. II, 6, 10, 1270 a 17), объясняет ее тем, что земля перешла в руки 
немногих (Pol. II, 6, 10, 1270 a 18). Плутарх, писавший о конце этого процесса, 
уверяет, что в Спарте к моменту реформы Агиса и Клеомена осталось не более ста 
собственников земли. Все же остальное гражданское население выродилось в жалкую 
и нищую толпу (

oJ o[clo" a[poro" kai; a[timo"

- Agis 5, 7).


Н. Д. Фюстель де Куланж, а вслед за ним и ряд других ученых, как нам кажется, 
верно раскрывают механизм этого явления. По мнению Н. Д. Фюстеля де Куланжа, 
быстрое и, на первый взгляд, одноактное перемещение собственности и 
концентрация ее в немногих руках были вызваны к жизни вовсе не исключительно 
законом Эпитадея. Социально-экономические сдвиги в спартанском обществе 
исподволь готовились в течение многих поколений и задолго до ретры Эпитадея 
"сложилась такая ситуация, что мелкий собственник владел своей собственностью 
только номинально и земля принадлежала ему только как легальная фикция"
022_44
. Закон Эпитадея уничтожил эту фикцию, он избавил людей от необходимости идти в 
обход закона и осуществлять фактическую продажу земли без юридического ее 
оформления.

Н. Д. Фюстель де Куланж и М. Хвостов разъясняют, как с их точки зрения 
происходило перемещение недвижимости до принятия

ретры Эпитадея
022_45
. Древние законоположения, идущие еще от Ликурга, запрещали спартиату отчуждать 
землю, но они не могли воспрепятствовать ему уступать кредиторам часть дохода с 
клера или даже весь доход, т. е. апофору илота. Таким образом de facto клер 
вместе с сидящими на нем илотами переходил в собственность кредитора, хотя de 
jure владельцем считалось другое лицо. Подобная форма ипотеки практиковалась, 
особенно в раннюю эпоху, и в других полисах Греции. Закон Эпитадея просто 
легализовал уже существующее положение вещей. Благодаря ему можно было 
передавать не только доходы с земли, но и самую землю. Понятно, что должники, 
получившие право дарить или завещать свои клеры, практически могли их подарить 
только своим кредиторам. Последние, конечно, постарались сразу же перевести 
долговые обязательства (

ta; klavria

)
022_46
, под залог которых они ссужали должникам деньги, в недвижимую собственность, т.
 е. в землю. Вероятно, большинство клеров сразу же после издания закона 
Эпитадея оказалось в руках весьма ограниченного числа собственников. Этот 
момент как раз и заметил Аристотель, когда говорил, что земля перешла к 
немногим людям (Pol. II, 6, 10, 1270 a 18).


Таким образом, тенденции естественного экономического развития страны, с одной 
стороны, и сохранение старой цензовой системы, с другой, привели Спарту к 
необратимым социальным последствиям. Как справедливо замечает Ю. В. Андреев, 
"экономический суверенитет государства здесь, как и в большинстве греческих 
полисов, выражался не столько в непосредственном владении каким-то имуществом...
 сколько в контроле и разного рода ограничительных мерах по отношению к частной 
собственности отдельных граждан"
022_47
. Формально все меры государства были направлены к сохранению земли как высшей 
ценности за всей совокупностью своих граждан. Действительно, клеры можно было 
отчуждать только внутри класса

спартиатов и только в виде дарения или завещания. Таким образом, земля как была,
 так и осталась после закона Эпитадея с формальной стороны собственностью 
государства. Но внутри этой жесткой конструкции постепенно развился процесс, 
полностью перечеркнувший прежний государственный суверенитет над землей и 
практически узаконивший частную собственность на землю со всеми вытекающими 
отсюда последствиями. После принятия закона Эпитадея государственная 
собственность на землю стала не чем иным, как принятой с молчаливого согласия 
всего общества фикцией.

Закон Эпитадея разрешил дарение и завещание
022_48
клеров, но не их покупку или продажу. Причина такого маневра, по-видимому, 
крылась в желании властей как-то завуалировать суть дела и не шокировать своих 
сограждан слишком смелыми новациями. В течение столетий спартиатам внушалась 
мысль о невозможности каких-либо манипуляций с землей, и воспитывалось 
презрение к любой торговой деятельности (Plut. Mor. 238 f)
022_49
. Поэтому для правящей верхушки было весьма затруднительно все и сразу назвать 
своими именами. В этом сказывалось обычное для закрытых обществ фарисейство 
власти. Ученик Платона Гераклид Понтийский обратил внимание на моральный аспект 
торговых сделок, связанных с недвижимостью. По его словам, "у лакедемонян 
считалось позорным продавать землю" (De pol. 2, 7). Как заметила Ж. Кристьен, 
"в городе, где консерватизм был догмой, нужно было искать обходные методы, 
чтобы произвести какие-либо зак