валось в норме. Если 
ситуация выходила из нормы, как то наиболее рельефно видно на примере китайской 
империи с ее династийными циклами, то в ход пускался механизм реформ, 
экспроприировавших зарвавшихся собственников. Если же не помогало и это, то 
наступавший кризис делал свое дело: в огне социальных катаклизмов собственники 
гибли в числе первых, так что после преодоления кризиса норма восстанавливалась.

    Итак, в пределах нормы рынок и собственник занимали ту нишу, которая 
соответствовала их месту и роли в жизни общества и не представляла угрозы 
государству. Соответственно складывался и менталитет собственника. Вообще-то 
говоря, этот менталитет исконно был сродни обычному менталитету подданного 
восточного государства. Никто из восточных собственников никогда и не мыслил 
себя иначе, как покорным власти подданным, даже если он ворочал миллионами и 
был, выражаясь словами китайских источников, «богаче князей». Известно, что 
любой выходец из простолюдинов, став богатым (разумеется, это не относится к 
тем, кто шел наверх по административной лестнице, обретая с каждой ее ступенью 
законную новую порцию престижа и прилагавшегося к нему в строгом соответствии с 
рангом богатства), больше всего заботился о престиже. Далеко не случайно с 
легкой руки Шан Яна Китайское государство, например, всегда в случае нужды 
запускало привычный механизм продажи рангов, должностей (чаще всего синекур) и 
даже ученых степеней (тоже с явственным знаком «проданная», «купленная»). 
Богатство возвращалось в казну, а богатый приобретал столь желанный и так 
высоко ценимый в обществе рангов и привилегий престиж.
    И этот механизм, сводивший богатство собственника к престижу власть имущего 
или причастного к власти, так или иначе работал на Востоке везде и всегда, что 
сыграло свою роль: стремление к постоянному росту дохода, увеличению богатства 
во что бы то ни стало и любой ценой гасилось в зародыше, не говоря уже о том, 
что сами по себе стоявшие за этим стремлением инициатива, предприимчивость, 
энергия новатора не имели почвы для своего расцвета и потому не расцветали. 
Понятие «время — деньги», столь имманентное, характерное для любого связанного 
со свободным рынком предпринимателя, на Востоке не существовало и не могло там 
появиться. Зато желание уподобиться тому, кто имеет престиж, было постоянно 
действующим импульсом. Собственники всегда стремились вложить свое богатство в 
землю, даже если земля не приносила заметного дохода, по той простой причине, 
что владение землей дает землевладельцу престиж. Собственники вкладывали деньги 
в дом, в богатый выезд, в слуг и рабов — все это не приносило дохода, чаще было 
связано с солидными расходами, но зато гарантировало престиж, т.е. ставило 
владельца в ряд с теми, кто достиг административных высот и был причастен к 
власти. Я уж не говорю о желании собственников породниться с власть имущими со 
все той же целью обрести престиж.
    Есть и еще один важный фактор, способствовавший изменениям во 
взаимоотношениях собственника и государства. Имеются в виду изменения в 
аграрных отношениях, вызванные либо медленной трансформацией самих этих 
отношений, как то было в индийской общине, либо реформами, как то было в Китае. 
Результатом в любом случае было сосредоточение в руках собственников контроля 
над большим клином земель, как юридически считавшихся частными (мульк в 
исламском мире и аналогичные категории земли в других регионах), так и 
фактически оказавшихся под контролем собственников. В условиях отсутствия 
свободного рынка сделки с землей всегда были как-то завуалированы, открытых 
торгов земельных участков на Востоке в принципе никогда не бывало. Поэтому 
формально-юридически, т.е. для государства, вопрос земельной собственности 
обычно сводился к вопросу фактического владения землей. А раз так, то и 
ренту-налог государство брало с того, кто землей владел, вне зависимости от 
того, крестьянин-общинник владеет своим наделом или собственник владеет землей, 
которую он небольшими наделами сдает тому же крестьянину, выступающему в данном 
случае по отношению к владельцу земли в функции арендатора.
    Сказанное означает, что землевладелец, собственник мог в ряде случаев 
становиться чуть ли не основным налогоплательщиком или что его взнос в казну 
был достаточно весом, даже учитывая все ухищрения, о которых говорилось в связи 
со стремлениями богатых землевладельцев правдами и неправдами платить 
уменьшенный налог, например в Китае. А коль скоро так, то и государство 
начинало смотреть на стремление собственника обрести побольше земли как бы 
сквозь пальцы: не все ли равно, кто платит налог?! И только явный выход за 
пределы нормы, который влек за собой социальную нестабильность, заставлял то же 
государство, прежде всего китайское, вмешиваться и восстанавливать статус-кво, 
возвращая землю крестьянам. А в Индии, где все аграрные отношения 
регулировались внутри общины и не вызывали угрозы социальных катаклизмов, не 
было и этого: государству было абсолютно безразлично, кто владел землей, 
богатый или бедный, общинник или собственник; важно было лишь, чтобы положенную 
норму налогов община вносила в казну.
    Обращает на себя внимание хорошо известное, но недостаточно осмысленное 
обстоятельство. Со времен III династии Ура или Древнего Египта Восток не знал 
ни системы плантаций, ни больших имений, ни барской запашки в поместьях, ни 
вообще чего-либо похожего, во всяком случае в сколько-нибудь экономически и 
социально значимых масштабах (небольшие хозяйства типа дворцовых, 
предназначенные для внутреннего обслуживания, можно в этой связи не учитывать). 
Все крупные земельные владения их владельцы обычно дробили и раздавали в аренду 
небольшими клочками. Почему? Да потому, что условий для существования крупного 
товарного хозяйства не было — опять-таки потому, что не было развитого 
свободного рынка. С потребностями мелкого местного рынка отлично справлялись 
мелкие земледельцы и те же аре