даторы. За снабжение городов и вообще всех слоев 
населения, не связанных с производством пищи, отвечало государство, имевшее для 
этого развитую систему централизованной редистрибуции. Крупнотоварного же рынка 
не было, как не было и крупных товарных хозяйств, — дело это в конце концов 
хлопотное, способное принести не только доход, но и убытки. И коль скоро это 
никому не нужно, а сам факт владения землей дает богатому владельцу желанный 
престиж, который ценится выше, чем доход, то зачем, во имя чего стремиться к 
погоне за сомнительной прибылью?
    Так было институционализировано то, что вызывало беспокойство государства 
вначале. Частная собственность превратилась в слугу государства, перестав быть 
его опасным соперником. Тем самым был внесен едва ли не решающий вклад в 
основную проблему традиционного Востока — в проблему взаимоотношений 
государства и общества
    
   Государство и общество
    Хотя взаимоотношения с собственниками были едва ли не решающими для судеб 
восточного централизованного государства, важно сказать, что и отношения 
государства, аппарата власти, с обществом в целом, с социумом—таким, каким он 
был и в древности, тоже не остались без изменений. Суть перемен сводилась к 
институционализации и легитимизации тех форм взаимосвязей, которые сложились в 
древности. Лучше всего это видно на примере Индии и Китая, чья история как бы 
отчетливо распадается на древность, период формирования структуры, и зрелость, 
период ее устойчивого существования в средние века. Но в определенной мере это 
касается и Ближнего Востока: эллинизм, прервав связь традиций (до известной 
степени, разумеется), был заменен исламом, возродившим, 
институционализировавшим и легитимизировавшим генеральную структуру, созданную 
древними.
    О чем идет речь? Неевропейское государство, в отличие от европейского 
антично-капиталистического, никогда не было тем, что марксизм именует 
надстройкой над базисом. Оно не ставило и не могло ставить своей целью 
выражение интересов господствующего класса собственников, ибо такого класса не 
было, да и государство было иным. Неевропейское государство с незапамятных 
времен всегда и везде было не только неотъемлемой частью неотчленимого от него 
социума, но и вершиной его. Включая в себя социум, венчая его, оно всегда 
возвышалось над ним и подчиняло его себе. Иными были и его функции. Конечно, 
кое-какие — защита страны, охрана порядка, организация внешних сношений, 
административно-территориальное правление, суд, взимание налогов и т.п. — 
вполне сопоставимы с функциями европейского государства, порой даже идентичны 
им. Но коренное отличие в том, что в неевропейском обществе государство являет 
собой высшую и ничем не ограниченную власть, перед которой трепещет и обязано 
трепетать все общество, снизу доверху, — в этом весь смысл разницы! И если в 
Европе власть зависит от баланса противоречивых тенденций в социуме (откуда и 
марксистская идея о классовых антагонизмах), то на Востоке авторитет власти ни 
от чего подобного не зависит. Он зависит только от силы самой власти, от 
эффективности централизованной администрации и в конечном счете от регулярного 
притока в казну гарантированной нормы дохода.
    Именно такого рода стандарт веками складывался в древности. Он держался на 
силе традиций, опирался на сакральный авторитет богов и был нужен в конечном 
счете привыкшему к нему социуму. Нужен ради сохранения привычной и в целом 
благодатной для социума консервативной стабильности. Выше уже упоминалось, что 
ослабление власти центра вело к эффекту феодализации и что феодальная 
децентрализация к изменению привычного статуса восточного государства не вела — 
изменялся лишь масштаб структуры. Но в том-то и суть, что это изменение 
масштаба и появление вместо большого государства группы враждующих друг с 
другом мелких не безвредно и не безобидно для социума. Как это хорошо видно на 
примере позднечжоуского Китая или раннесредневековой Индии, группа враждующих 
государств создает эффект политической неустойчивости, нестабильности, что в 
конечном счете болезненно отражается на социуме. Неудивительно поэтому, что 
социум объективно, да и субъективно всегда был за сильное государство. Сильное 
же государство, гарантируя желанную стабильность, надевало на шею социуму 
крепкое ярмо. В итоге получается, что социум сам стремится к ярму, ибо с ним 
привычно и есть гарантия от нежелательных случайностей, от крупномасштабных 
бедствий.
    Выработке такого рода поведения и психологии способствовала сама жизнь. Но 
существенно добавить к этому, что в том же направлении действовали и 
институциональные факторы. Система социальных корпораций, которая сложилась в 
древности (семья, клан, община, каста, секта, цех, землячество и т.п.), 
постепенно институционализировалась и приспосабливалась к нуждам государства, 
пока не достигла в этом смысле своего рода совершенства, что произошло именно в 
средние века. Речь идет об идеально отлаженном конфуцианском административном 
аппарате, низовой ячейкой которого были старшие в деревнях и ответственные в 
рамках пятков или десятков, на которые нередко делилось сельское население. То 
же самое можно увидеть в идеально отработанной системе джаджмани, свойственной 
средневековой индийской общине. Да и мусульманская махалля (квартал) и 
некоторые другие формы организации сельского и городского населения в странах 
ислама отражают все ту же тенденцию. Суть ее в том, что институционализация и 
легитимизация ряда привычных форм социальной организации и низовой 
администрации энергично способствовали устойчивости внутренней структуры, 
формированию эталона и идеала консервативной стабильности в рамках социума.
    На страже этой нормы, этой стабильности теперь, в средние века, стояли уже 
не ранние формы религии, но развитые религиозные системы. И это тоже новы