| |
действием опять-таки контактов
с соседними государствами. Это в целом касается всех кочевников и может быть
продемонстрировано на примере и бедуинов Аравии, и кочевников Великой
евразийской степи, и тем более кочевых племен африканской саванны. Другое дело,
когда какое-то племя кочевников оказывается поблизости от мощного и постоянного
источника цивилизующего воздействия и по какой-то причине начинает активно
контактировать с этим источником.
Здесь может быть несколько близких друг к другу вариантов. Первый
(киданьский) — когда сильное кочевое племя складывается на окраинах
могущественной империи, многое у нее заимствует, но при этом стремится
сохранить свою самобытность. Второй (тюркский) — когда воинственные кочевники
решительно меняют места своего обитания, а затем привычный образ жизни,
вторгаясь в зону существования земледельцев и подчиняя себе их. Третий
(монгольский), своего рода компромиссный, — когда под внешним воздействием
создается сильное воинственное государство, которое вторгается в зону
существования земледельцев, подчиняя себе одно их государство за другим, но
пытаясь при этом хоть сколько-нибудь сохранить свою самобытность. В конечном
счете все три варианта приводят к одному и тому же результату, смысл которого
до предела прост и очевиден: покидая привычные места своего обитания и вступая
в тесный контакт с земледельцами, тем более становясь правителями завоеванных
земледельческих стран, кочевники слезают с коней и перестают быть кочевниками,
во всяком случаев лице своих потомков.
Сказанное означает, что кочевники остаются кочевниками, пока и поскольку
они обитают в привычных своих кочевьях. Уйдя оттуда и вторгаясь в зону обитания
земледельцев, они исчезают с лица земли как кочевники. Поэтому, говоря о
кочевниках, мы вправе оперировать теми, кто остается в кочевьях. Что характерно
для них? Динамичность и то, что выше уже было названо пассионарностью. Я бы
сказал даже определеннее: именно кочевники прежде всего отличаются тем, что
именуется пассионарностью, как то было продемонстрировано арабами, тюрками и
монголами, даже африканскими кочевыми племенами, не вспоминая уже о Великом
переселении народов на рубеже древности и средневековья.
Пассионарность — это определенный заряд жизненной энергии, способность к
изменению, к восприятию нового. Нового отнюдь не в смысле генеральной структуры
отношений, а прежде всего в смысле обновления образа жизни, особенно в
кризисной, критической для него ситуации. Внеся свой заряд, арабы под зеленым
знаменем ислама вдохнули новые жизненные силы в древние ближневосточные
цивилизации — этот феномен в каком-то смысле можно было бы назвать Возрождением.
Тюрки проделали почти то же самое с одряхлевшей арабо-исламской цивилизацией
спустя полтысячелетия. Менее всего сказанное относится к монголам: вся
жизненная энергия монгольского этноса была отдана жестокому разрушению
созданного другими, так что здесь можно было бы говорить лишь о возвращении к
прошлому, к доцивилизационному прошлому... Но даже монголы, кардинально изменив
облик и судьбы многих народов, сыграли немалую роль в обновлении мира. Словом,
факт остается фактом: кочевники пассионарны, т.е. активны и полны жизненной
энергии, которая способна проявляться от случая к случаю и чье проявление везде,
включая и Африку, находило свое выражение в подчинении земледельцев кочевникам.
Неудивительно, что по меньшей мере часть этой энергии была успешно
использована той самой транзитной торговлей, услуги которой были необходимы и
земледельцам, и кочевникам. Словом, выход на передний план феноменов транзитной
торговли и кочевников — это один из значимых моментов средневековой истории
Востока.
Власть и собственник
Еще одна из проблем, уходящих корнями в глубокую древность, но
заслуживающих внимания в свете всего того, что характерно для средневекового
Востока, — вопрос о собственности. Процесс приватизации, знаменовавший собой
определенный этап политогенеза, формирования государственности, расставлял
акценты достаточно резко: государство как институт противостояло частному
собственнику, видя в чрезмерном его усилении угрозу для своего существования
(доходы казны) и для стабильности структуры в целом. Повсюду предпринимались
соответствующие меры (от законов Хаммурапи до реформ типа шаньяновских),
результатом которых стало достаточно четко отрегулированное взаимоотношение
между властью и частником — даже в тех нередких случаях, когда высшие носители
власти сами как индивиды были одновременно и собственниками, подчас достаточно
крупными. Суть этого взаимоотношения всюду была однозначна, а смысл ее сводился
к тому, что все государственное первично, а частное вторично, к тому же
опосредовано тем же государством. Этот стандарт стал своего рода нормативом и
воспроизводился везде, где процесс политогенеза достигал — скажем, в раннем
средневековье - соответствующей ступени эволюции. Короче, для тех политических
структур и протогосударств, которые формировались в средние века, проблем с
приватизацией и вообще с частным собственником практически не было: все текло
по уже хорошо освоенному руслу.
Но это не означает, что ничего не менялось. Конечно, частный собственник,
освоившийся с вторичностью своего статуса, постепенно не только свыкся с ним,
но и обрел ту социальную нишу, которая соответствовала и его статусу, и его
запросам, возможностям и потребностям. Соответственно сложился и рынок — пусть
оскопленный, лишенный потенций для саморазвития, но зато достаточно
процветающий и богатый, не в последнюю очередь за счет той самой транзитной
торговли, о которой только что шла речь. Этот рынок тоже вписался в
предназначенное ему властями место, обрел свои формы и успешно реализовал свои
возможности. Сформировавшиеся и созревшие таким образом рынок и собственник на
средневековом Востоке стали играть заметную роль, и, что особенно важно
подчеркнуть, эта роль никоим образом теперь уже не вела к ослаблению
государства — во всяком случае до тех пор, пока все ост
|
|
